Без других людей у нас банально не растут мозги… В книге «Красная таблетка» я уже рассказывал о своём личном контакте с «детьми-мауглиоидами» – теми, кто, как и Маугли у Редьярда Киплинга, остались без должного попечения со стороны взрослых.
Если ребёнок с рождения лишён полноценных социальных контактов и не может овладеть речью, то у него просто нет шансов превратиться в «человека», как мы привыкли думать о людях.
С тех пор я наткнулся на одно интересное исследование и хочу поделиться им с вами. Автор этой научной работы – американский психиатр Брюс Перри, который работает старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне. Это учреждение занимается, в частности, реабилитацией детей, которые подверглись различным формам насилия.
В числе прочих пациентов Брюсу Перри также встречались малыши, которые по тем или иным причинам, как и мои подопечные, были лишены социального общения в самые ранние периоды своей жизни. Перри исследовал всех детей с помощью современных методов диагностики.
Первое, что бросается в глаза, – это разница в объёме мозга. Слева на изображении (см. рис. 1)[13] вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет. Справа – тоже «здорового» вроде бы ребёнка, но с одним отличием – он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.
Рис. 1. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева – мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа – ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов
Мозг такого ребёнка сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, и плюс к этому у него расширены желудочки (внутренние пространства) и отчётливо наблюдаются признаки атрофии коры.
В неврологии, как известно, действует принцип: «Используй или потеряешь!» Это значит, что, если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы, они буквально гибнут.
Так что в другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором Ронни Поллардом, сравнивались показатели роста, веса и лобно-затылочной окружности 112 таких детей до того, как они попали в приёмные семьи, и спустя год жизни в этих семьях (см. рис. 2)[14].
Рис. 2. Показатели FOC детей в возрасте от одного до пяти лет (голубые столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (синие столбцы)
На этом графике хорошо видно, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше у него шансов, что мозг наверстает упущенное. Однако с годами принцип «Используй или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.
Теперь вопрос на засыпку: если наша «личность» формировалась в определённой социокультурной среде, то есть в определённом сообществе людей – с их привычками, пристрастиями, моралью, социальными институтами, – но среда эта вдруг претерпевает мощнейшую трансформацию, то как будет чувствовать себя наша «личность»?
Ну разумеется, чувствовать она себя будет не очень… Примерно как белый медведь в открытом зоопарке на Африканском континенте. И это не метафора: если среда, которая определяла наше развитие, существенно меняется, мы испытываем стресс – таков психофизиологический закон.
Подобный кризис многие из нас – те, кто постарше, – уже переживали, когда нас в одночасье депортировали из «травоядного» СССР в «капиталистические джунгли». Психиатры тогда вывели специальный диагноз для всех таких «переехавших» – социально-стрессовое расстройство[15].
Но в те годы у большинства из нас была надежда, что радикально меняет суть дела. Мы думали, мол, да, плохо, но это временно – немного надо потерпеть, пострадать, а потом уже всё наладится и будет как на «развитом Западе». Тоже было тяжко, но «светлое будущее» маячило, а это сильно помогает переживать стресс.
Сейчас изменения, которые мы с вами переживаем, по своей значимости и масштабности в разы превышают все прежние. Понимаю, что звучит как кликушество, но поверьте, это медицинский факт.
Многие смеялись, когда я говорил и писал про Четвёртую мировую с её информационной псевдодебильностью, про Третью, которая приведёт к формированию «цивилизационных анклавов», про то, что обе войны наложатся одна на другую и мы войдём в «идеальный шторм».
Ну смешно же, да?! Хотя знаете ли, как-то грустно.
Если вы послушаете авторитетных футурологов, то удивитесь их внезапному единодушию – с одной стороны, они в один голос твердят, что будущее стало невозможно предсказывать, а с другой – что одни только новые языковые модели (всем известные GPT) по своему воздействию на нашу цивилизацию сравнимы со всеми прежними великими изобретениями. А там ещё робототехника, нейроимпланты, генная инженерия…
Ситуация выглядит так, словно бы в нашем мире одновременно были изобретены колесо и паровой двигатель, электричество и телеграф, а ещё мы между делом тут же расщепили атом, полетели на Луну и создали интернет… То есть это совершенно другой уровень трансформации жизни.
И такое «будущее», мягко говоря, никого не манит. Хотя бы потому, что его невозможно вообразить. То есть понятно, что как прежде уже точно никогда не будет, но вот как будет – это вопрос, причём с подвохом: «Будет ли?»
Голливуд, конечно, пытается нам как-то рисовать будущность человечества, но попытки эти, прямо скажем, выглядят предельно беспомощными. Никто не понимает, что будет происходить дальше… А потому, конечно, первое желание – засунуть голову в песок.
Если ещё пять лет назад наши сограждане планировали свою жизнь в среднем на пять-шесть лет вперёд, то сейчас – уже на два года с небольшим, и то с натяжкой[16]. А это значит, что нам буквально начинает отказывать психика, ведь это её основная игра и занятие – мечтать о будущем: «Через четыре года здесь будет город-сад!»
Но уже, как мы видим, нет даже этих четырёх лет. Что через неделю или месяц будет происходить – и то сложно понять. Поэтому, конечно, уровень внутреннего стресса, сила «тёмного валового чувства», как говорил о нашем бессознательном Иван Михайлович Сеченов, буквально зашкаливает.
Кто-то, впрочем, возразит – мол, если мы в таком жутком стрессе, то почему мы его не чувствуем?
Это совершенно нормальное явление. Всё дело в том, что, когда мы испытываем стресс, мы переключаем всё своё внимание на поиск угрозы и средств защиты от неё. И нам совершенно не до осознания чего бы то ни было: выживем – будем разбираться, а пока не отвлекайте!
Рефлексировать во время стресса – оксюморон: тебя съедят быстрее, чем ты спохватишься. Но одно дело – стресс в виде какого-нибудь хищника, который за тобой гонится, и совсем другое – стресс от того, что вся среда твоего обитания вдруг претерпевает неконтролируемые изменения.
То есть это как с простудой, когда температура под сорок. Что там к чему, какой грипп, как заразился, от кого подхватил? Всё это для нас, пребывающих в этом состоянии, не имеет ни малейшего значения. Только бы стало легче… Да поскорее!
Симптомам этого стресса, надо признать, нет числа: тут всё – от зависимостей, включая цифровую, игровую, алкогольную, наркотическую и т. д., до утраты смысла жизни, кратного роста депрессивных и тревожных расстройств, нежелания создавать семьи и рождать детей, суицидов среди подростков…
Все «симптомы», что я перечислил, образуют тренд, который называется в психиатрии аутоагрессивным – то есть саморазрушающим – поведением[17]. И что характерно, всякий человек, страдающий подобным недугом, демонстрирует полное отсутствие критики к своему состоянию.
Человек «просто так живёт», хотя на самом деле – самоуничтожается, ищет, так сказать, ускоренной встречи с Абсолютным Ничто.
Поскольку в ясном уме и твёрдой памяти себе сложно признаться, что твоя жизнь – это лишь растянутое во времени самоубийство, лучше и в самом деле эту информацию вообще за пределы своего сознания вытеснить!
Но книга не об этом. Она для тех, кто ещё не настолько поражён общим безумием, что мечтает о том, как бы поскорее самоуничтожиться. С другой стороны, если не понимать, что таков общий тренд, а потому «все мы там будем», если не очнёмся от этого морока, то тоже толку не будет.
В общем, я подвожу вас к пониманию того, что «кризис личности» в современных обстоятельствах – вещь совершенно предсказуемая и даже необходимая (не потому необходимая, что нужная, а потому что неизбежная).
Наша личность – это не Богом данная душа, а просто психический конструкт, нейронные связи, превратившиеся в самостоятельную, функциональную мозговую структуру. По сути, это психическое новообразование, которое разрослось внутри нас в процессе нашей же собственной социализации, нашего окультуривания средой.
То есть, в отличие от религиозной «души», «личность» – это вполне определимый и поддающийся анализу феномен. Несмотря на множество разнообразных толкований – неважно, будь то «по Фрейду» или «по Айзенку»: личность – это всегда продукт врастания человека в культуру[18].
Но что будет происходить с личностью, если её родная, органичная ею социокультурная среда начнёт вдруг резко меняться? Очевидно, что это никого не обрадует. Нам будет дискомфортно: человек привык к определённым системам отношений, к определённому мировоззрению, к определённой формуле взаимности, наконец.
А всё это вдруг перестало работать…
Ты вроде бы рассчитываешь на кого-то – на близких, на коллег по работе, – потому что так принято, а оказывается, что уже и нельзя.
Ты вроде бы доверяешь кому-то – любимому человеку, производителю услуг, власть имущим, – потому что так было всегда. Но нет, теперь это, как выясняется, небезопасно.
Ты, казалось бы, сделал всё, что требовалось, и даже сверх того – хоть на профессиональном поприще, хоть в отношениях, – а на это наплевать, растереть и забыть.
Это же какой-то дурдом, согласитесь. Как это всё понимать и как со всем этим быть? Никто ведь не объясняет. Наоборот, всё выглядит так, что это безумие и есть норма, один ты тут не в себе. Всё в порядке вещей! Но какой тут порядок-то?
Вы удивитесь, но порядок есть! Всё, что с нашим обществом в этом отношении происходит, уже было описано и предсказано в теории игр и в экономической теории.
Ещё в 70-х годах прошлого века знаменитый исследователь социального поведения Роберт Аксельрод, экспериментируя на людях и компьютерных программах, с математической точностью доказал – доверять выгодно[19]. И поэтому на подсознательном уровне мы с вами склонны друг другу доверять.
Проблема в том, что как только мы вводим в игру «подсадную утку» – помощника экспериментатора, чья задача – пользоваться нашим доверием и обманывать, – ситуация тут же меняется. Причём в корне – все игроки начинают мыслить эгоистично, перестают доверять, а то и сами мухлюют.
Сейчас уровень доверия в обществе падает со стремительной скоростью: только четверть горожан считают, что «большинству людей можно доверять». Не всем, а 51%. То есть, соответственно, 75% не готовы доверять даже половине из нас[20].
В результате у человека буквально начинает трескаться его внутренняя структура. И он, если бы поднялся на такую степень художественности, вполне мог бы воскликнуть вслед за героем Достоевского – Иваном Карамазовым: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять!»
Вот так и с нашим миром сейчас: всё вроде бы в нём складно да ладно: и компьютеры, и искусственные интеллекты имеются… А как тронешь чуть, он словно из трухи или прогнивший – сыплется, разваливается. И ни на что не опереться по-настоящему. Как в таком мире жить?..
Причём люди постарше, те, кто ещё из прежних времён, так сказать, с советской закалкой, хотя бы знают, что может быть и по-другому. А те, кто в этом «новом дивном мире» формировался как «личность», – они же и не видели, что может быть как-то иначе.
Более того, сама их личность формировалась как раз во времени, когда всем на всех стало вдруг глубоко наплевать. Мол, времена непростые, а спасение утопающих – дело рук самих утопающих! И потому помощи в цивилизационном потоке, который нас несёт неизвестно куда, ждать не следует.
Нет у нас ни спасательных жилетов, ни времени на спасение кого-то ещё, да и сил уже не осталось. А главное, истончается ткань социального доверия – главный капитал здорового общества. Общество – это когда одни правила на всех и все стремятся им следовать. Но когда общих правил нет, то это уже не общество, а джунгли.
Теперь представьте, как работают эти порочные круги «обратных связей»:
• ты рассчитываешь, что ты кому-то поможешь, а он потом в ответ тебе поможет – всё вроде бы логично;
• но вдруг это перестаёт работать: ты помог – и хорошо, молодец, а нужна помощь тебе – слушай, дружище, давай в другой раз, не до тебя!
Поможете ли вы в следующий раз? Вряд ли. Себе дороже. И всё, нет социальной ткани. Растворилась. И стоит такая «личность» посреди всего этого безобразия, и не может двинуться с места. Кризис…
Четыре всадника
Никогда такого не было, и вот опять…
Сколько человечество живёт на белом свете, столько кто-то из пророков предвещает его – этого света – конец.
Эсхатологические и апокалиптические события известны во множестве религий. Если религия рассказывает и о «начале времён», то, сколько верёвочке ни виться, нужно рассказывать и про конец.
Причём не просто конец, а скорый: «Ибо время близко», – как уверенно предупреждает нас Иоанн Богослов в библейском Откровении.
Но вот беда и незадача – всё что-то не складывается! Всё пытается «конец» наступить, но всё откладывается и откладывается. Неувязочка, да? Нет, на самом деле у человечества уже было несчётное множество «концов».
Сначала армагеддоны случились у других видов людей – неандертальцев, кроманьонцев, денисовского человека… Современные антропологи считают, что на Земле жило около 80 различных видов людей, обладавших разумом. Все сгинули подчистую.
Потом возникали и исчезали бесчисленные культуры отдельных территорий – со своими языком, укладом, традициями, религиозными культами.
Затем пришло время полноценных цивилизаций и империй с письменностью и собственными религиями: Древний Египет и Микенская цивилизация, Древняя Греция, Вавилонское и Персидское царства, Древний Рим и Византия, финикийцы и кельты, гунны и хазары, Великое монгольское государство, доколумбовые цивилизации Америки – инки, ацтеки, майя, сапотеки, et сetera…
Все ушли в небытие, даже языки умерли, не говоря уже о традициях, верованиях, политических системах, экономических отношениях, воспитании, культах, богах.
Да что там далеко ходить – вы давно видели «советского человека»? В самом деле, был такой. Так его в брежневской конституции 1977 года и прописали – «советский человек» и «советский народ». Философ-диссидент Александр Александрович Зиновьев даже придумал ему скабрезное название – «Гомо советикус»[21].
Ну и где он? Тела, может быть, ещё и функционируют, но того мышления, миропонимания, отношения к жизни – этого уже нет. Так что цивилизации мрут как мухи – это факт. А если кто-то думает, что и ничего страшного – мол, ну люди же какие-то продолжают жить на тех же территориях, – то он не понимает двух простых вещей:
• во-первых, все, кто переживает гибель своей цивилизации, брошены в бездну страданий, жизнь их ломается, и лишь считанным единицам удаётся пройти через это, став сильнее и успешнее;
• во-вторых, мы с вами – не тела и не гены (в нас, вон, и гены неандертальцев есть – что с того?), мы с вами – это то, что мы думаем, чувствуем, знаем, а всё это гибнет, и гибнет безвозвратно.
Стоим ли мы сейчас перед своим «концом»? Судите сами – вот наши «четыре всадника»…
Всадник первый, назовём его «История».
Ещё совсем недавно мы с вами жили в Истории. Оглядываясь назад, мы видели своих великих предков, которыми гордились. У нас были и личные такие предки – наши бабушки и прадедушки, и общие – страны, культуры, даже мировой истории, – которыми вы восхищались.
Вперёд мы тоже смотрели уверенно – как у нас есть наши родители, родители наших родителей, так и мы воспитываем своих детей, а они воспитают своих. И мы видели, что идёт развитие – раньше было сложнее, теперь проще, и намного лучше будет будущим поколениям.
Это не фигура речи, мы так физически себя ощущали – мы были укоренены в Истории. Пусть эта история была где-то приукрашена или ложно понята, но у нас было это основание, была эта внутренняя опора – свой, как бы сказали философы, «топос», историческая укоренённость.
Мы были не былинкой на ветру, мы были частью чего-то большого и настоящего. С этим внутренним чувством Истории люди совершенно иначе относятся друг к другу и к тому, что они делают. Они не живут одним днём, они строят, создают, чувствуют свою нужность.
В культуре Истории человек не чувствует бессмысленности своей жизни, поскольку он – звено мощной исторической цепи поколений. Но больше нет этой Истории, этого «Великого Нарратива», как об этом писал французский мыслитель Жан-Франсуа Лиотар. Её уничтожил постмодерн.
И тот же Лиотар предупреждал, что это приведёт к атомизации общества и краху этики. Так и произошло.
Второй всадник носит имя «Отношение».
Ещё совсем недавно мы с вами жили в обществе действительных социальных Отношений: с момента личного знакомства до проводов на похоронах – мы знали друг друга лично, взаимодействовали в физическом, осязаемом мире.
Мы всегда знали, кто тот или иной человек – откуда он родом, с кем он дружит, где живёт и чем увлекается, что у него за семья, где он работает, какой вуз и когда он окончил, сколько лет в браке, сколько у него детей, где они учатся. И каждый наш знакомый знал всё то же самое о нас.
То есть мы были не просто «знакомы», мы были, если так можно выразиться, представлены друг другу. И речь идёт не только о близких друзьях, речь идёт о любом человеке, которого вы «знали» и знали годами, во множестве различных жизненных ситуаций.
Проще говоря, эти Отношения не были отношениями двух отдельных субъектов, которые встретились, перекинулись парой общих слов или что-то там ещё и разбежались. Нет в этих наших Отношениях присутствовала вся масса наших жизней (по крайней мере, значительная её часть).
Обмануть, предать, сделать подлость – это можно всегда. Но тут вопрос последствий: если ваши жизни физически связаны, то ставки очень высоки. Вы не только рискуете этой конкретной связью, конкретным человеком, которого вы обманули, вы рискуете всем своим миром.
Кажется, мы даже не заметили, как наши собеседники вдруг превратились в виртуальные фантомы. Что вы на самом деле знаете о людях, с которыми общаетесь регулярно? Попробуйте детализировать их образ, и вы быстро обнаружите, что всё это не знания о фактах, а какие-то общие представления.
Раньше мы знали больше сотни людей до той степени, о которой я рассказал. Сейчас вы вряд ли наберёте больше десятка, а чем на самом деле живут даже ваши «друзья», вы и вовсе не знаете.
То есть мы не просто общаемся с фантомами других людей в своих головах – это нормально, нейрофизиологический факт, – дело в другом: сама как бы «понятность» других людей в нашем восприятии объясняется лишь их тотальной непрояснённостью – меньше знаешь, крепче спишь.
Мы просто закрасили «белые пятна» на белой стене, а другие люди – все, кого вы знаете, все, с кем вы вроде бы «общаетесь», – сделали то же самое с нами.
Правда в том, что, не зная социального круга другого человека, этапов его жизненного пути и его актуальной ситуации сейчас, ваш мозг в принципе не может сформировать хоть сколько-то достаточный образ. Что-то решить по делу – пожалуйста: оформить документ, доставить заказ. Но так ведь можно и с автоответчиком…
Там, где раньше были Отношения, теперь – тотальное Одиночество.
Третий всадник – по имени «Смысл».
Уходящая цивилизация была цивилизацией Смысла: мы жили в общем информационном поле, всегда могли понять друг друга и представить себя на месте любого другого человека нашего общества. То есть окружающий нас мир был нам понятен, а потому осмыслен, и поведение других людей казалось нам рациональным.
Сейчас мы даже при желании испытываем трудности с пониманием других людей. Они нас удивляют – «Как можно так жить, этим интересоваться, это делать, так думать? О чём они вообще говорят?» – мы просто пожимаем плечами и идём дальше. Мы свыклись с мыслью, что люди «разные», а потому могут быть непонятны нам.
Но проблема не в том, что люди разные. Велика невидаль! Проблема в том, что мы живём в потоке множества разнообразных мелких, частных «смыслов», которые перестали быть транслируемы. То есть мы буквально не можем их понять, как если бы говорили с инопланетянином.
Смысл – это достаточно сложный философский концепт, но если разложить его на составные части, то окажется:
• смысл есть у действий – вы что-то делаете зачем-то, с какой-то целью, которую можно осмысленно определить;
• смысл есть у высказываний – то, что вы говорите, имеет какой-то смысл, который можно переформулировать другими словами.
То есть, чтобы мы жили в одном «смысловом поле», мы должны понять, зачем человек делает то, что он делает, и понимать, что он нам говорит или о чём он думает. Но мы уже перестали это понимать, потому что каждый из нас оказался в своём собственном информационном пузыре.
Алгоритмы рекомендательных сервисов определяют наши с вами предпочтения и погружают в кокон контента, который нам гарантированно понравится.
То есть параллельно с нами – иногда буквально в метре от нас – существуют люди, у которых совершенно другой такой кокон, другой мир.
Этот странный феномен великий французский семиотик Ролан Барт назвал «эхокамерой»: замкнутым информационным пространством, которое преумножает смыслы внутри самого себя.
