– Это не моя точка зрения, а точка зрения следствия. И оно на особом контроле, – возразил мне следователь.
– Товарищ лейтенант, разве решал бы я свои проблемы таким образом, даже если бы они были? Да и моё алиби… Ладно бы дома спал, один. Так и не было бы возможности доказать свою непричастность. А тут общежитие, вахта… – всё также невозмутимо говорил я.
– А как вы относитесь к таким, как Илья? Таким, как вы сам… были? Ведь брали же у фарцовщика вещи на продажу? – лукаво интересовался следователь.
– Брал, как и, наверное, несколько десятков других людей. То, чем занимался Илья, было всем известно. Милиция бездействовала, порождая чувство вседозволенности. Отсутствие наказания ведёт к рецидиву, – уходил я в пространственные рассуждения. – Но я, в отличие от других, отказался от этого дела.
– Илья остался недовольным, и у вас вышел конфликт, – победоносно произнёс Матюшенко.
Я рассмеялся.
– Простите, товарищ следователь, но вы, видимо, не понимаете всех тех масштабов деятельности Ильи. Он ещё как-то почувствовал бы, если бы сразу человек десять реализаторов отказались с ним работать. Мои же дела были слишком мелкими, – отвечал я.
Наступила пауза. Лейтенант позволил себе всё же попить чаю, прикусить предложенным печеньем. Он явно растерялся. Так бывает со следователями, если они рассчитывают на одну реакцию допрашиваемого, но получают совершенно иную.
– Вы слишком уверенно себя ведёте, – после продолжительной паузы сказал Матюшенко. – Если не все, то почти все, люди, когда их только начинаешь допрашивать, теряются и нервничают. Это не всегда указывает на то, что они в чём-то виноваты. Но это нормальная реакция на следователя. Мало ли, может, я буду шить дело, обвинять безвинного.
А правильно заметил лейтенант. Я вёл себя и говорил так, будто на голову выше Матюшенков в любых его суждениях и выводах. Рассчитываю, что так оно и есть. Если бы у лейтенанта было хоть что-то весомое против меня, помимо каких-то вероятных спорных записей Ильи и показаний Витька, то он бы со мной разговаривал не в моей комнате в общежитии, а в своём кабинете.
– Если хотите начистоту, то я могу объяснить свою уверенность, почему я не волнуюсь за себя. Во-первых, я не только не убивал Илью, я уже достаточно давно у него и для себя ничего не покупаю. У меня в достаточной степени влиятельный отец, но ещё более влиятельные друзья и знакомые. Есть к кому обратиться, если начнётся милицейский беспредел. Более того, мне абсолютно не жалко Илью, потому что считаю его скотиной, – говорил я, будто признавался в сокровенном.
Следователь подумал, прожевал очередную, уже четвёртую печеньку, вынужденно, но согласился с моими словами.
– Товарищ лейтенант, вы же голодный. Давайте пообедаем. Ну или уже поужинаем, – добродушно сказал я.
– Я на службе, – без особой уверенности в голосе отвечал Матюшенко.
– Так я выпивать и не предлагаю, – улыбнулся я. – Так что давайте, наверняка, вы с самого утра почти ничего не ели.
Матюшенко выходил из общежития с полным животом и с полной уверенностью, что Чубайсов не может быть причастен к убийству Ильи. Молодому следователю, который рвал когти, чтобы доказать, что он профессионально пригоден, было несколько обидно, что расследование топчется на месте. Да, он знал, что раскрыть такие преступления, свидетельств которым крайне мало, очень сложно. Здесь нужно ещё что-то, что подтолкнуло бы к разгадке.
Матюшенко ловил себя на мысли, что несмотря на мотивацию, в стремлении доказать комитету госбезопасности и своему начальству, что он отличный следователь, информации для раскрытия преступления у молодого следователя было мало. Узнав про деятельность фарцовщика Ильи Шатыро, молодой парень то и дело ловил себя на мысли, что был бы сам не прочь задавить эту гниду. Да, он давил в себе эти низменные чувства, но они то и дело возникали.
– Что вы скажете про своего нового жильца Анатолия Чубайсова? – не ожидая ничего убедительного услышать, всё же спросил у вахтёрши лейтенант на выходе.
– Больше было бы таких парней, как он, так и в стране был бы порядок, – выпалила Никитична и, осознав, что сказала, прикрыла рот рукой. – Вы не подумайте, товарищ милиционер, я люблю свою страну. Но хватает всё-таки и у нас проблем. А Чубайсов он же в общежитии такой порядок навел, что не работа сейчас у нас, а сплошной отдых.
Матюшенко внутренне улыбнулся. Ему ли не знать о тех проблемах, которые существуют в его любимой родине. Да, он достаточно далёк от того понимания, куда катится советская экономика. Но он видит, как работает милиция. К слову, не всегда честно. А какие байки ходят о том, как именно живёт министр внутренних дел Щёлоков! Там и «Мерседес», там и антиквариат, там и бриллианты…
Как бороться с преступностью, если у главного милиционера страны имеется то, что он сравниться может только с найденным у легендарного фарцовщиков Рокотова, у которого десять лет тому назад нашли миллионы долларов.
Вместе с тем, лейтенант заметил, что решётка на окнах в комнате Чубайсова выглядела шатко. При особом желании её можно было подломить, отставить в сторону и вылезти в окно. Но сам образ Чубайсова, который нарисовался в голове лейтенанта, нисколько не вязался с тем, что он может хладнокровно убить сразу троих матёрых преступников. Чтобы это сделать, человек должен обладать особыми качествами, и не только физическими.
То, что Матюшенко удалось заранее узнать о Чубайсове, говорило, что он пронырливый, хитрый и лживый человек. Но то, что следователь сам увидел в Чубайсове, этот образ сильно ломало. Неизменным оставалось то, что Чубайсов – тот человек, который, если бы и решал свои проблемы, то, скорее, привлекал бы всевозможные знакомства и деньги. Марать руки даже об Илью, последнего паразита на теле общества, Чубайсов не стал бы.
– Я от вас позвоню, – не спросил, а предупредил лейтенант.
Он подошёл к телефону, который стоял у рабочего места вахтёра, быстро по памяти набрал номер. Жестом показал вахтёрше, чтобы она удалилась. Дождался, а после и проверил, чтобы никого рядом не было.
– Товарищ капитан, проводил следственное мероприятие, прорабатывал версию причастности Анатолия Аркадьевича Чубайсова, – отчитывался перед начальником следственной группы лейтенант.
– Повиси на трубке, лейтенант, – жёстко сказал сотрудник комитета.
На другом конце провода капитан раскрыл свой блокнот, начал листать его до буквы «Э». «Экономический кружок» – именно такую запись в своём ежедневнике и искал комитетчик.
– Больше к Чубайсову чтобы и близко не подходил. Он у нас разрабатывается по другому делу! – жёстко говорил, будто припечатывал, капитан.
– Так точно! – борясь с внутренним конфликтом, сказал Матюшенко.
Лейтенант направлялся к станции метро, внутри у него кипело негодование. Он считал, что КГБ – единственная структура, которая честно и профессионально стоит на страже Отечества. Но, когда он вошёл в состав следственной группы по делу убийства фарцовщика Ильи, то всё больше стал разочаровываться в своих убеждениях. Того не трогай, к этому не подходи… Причём все, кого запрещали трогать или к кому запрещали подходить, все дети родителей, которые очень хорошо устроились в этой жизни.
Если сперва Матюшенко казалось, что это вполне нормально, что, может быть, КГБ или ОБХСС разрабатывают кого-то из родителей тех, кто был в списках убитого фарцовщика, то теперь он стал улавливать систему.
Фарцовщику Илье Шатыро не просто позволяли работать, его даже охранял КГБ. И уже были намёки на то, что дело будет в скором времени закрываться. И вполне убедительно была построена картина убийства. Всё выглядело так, будто Илья поссорился со своими подельниками, и они друг друга убили. Это точно было не так. Но, видимо, кроме как самому лейтенанту, больше уже некому волноваться за честное следствие.
И вот на чём поймал себя лейтенант: он с удовольствием ещё пообщался бы с Чубайсовым. Та выдержка, те грамотные ответы, которые предоставлял ему этот молодой человек, настолько были убедительными, как будто Матюшенко общался со своим коллегой. А использование различных юридических терминов, разговор о рецидиве – всё это Чубайсов объяснял просто своим неплохим образованием. Мол, такие науки, как экономика и юриспруденция, если не родные сёстры, то двоюродные точно. Так что юрист не может в экономике разбираться лишь поверхностно, как и экономист должен знать законы. Матюшенко, конечно, ещё подумает, но, возможно, даже примет приглашение пообщаться в неформальной обстановке с этим человеком.
* * *
А лейтенант был хорош! Напористый, думающий. Но что для меня было наиболее интересным – он, будто наивный ребёнок, всё ещё верит в истинную правду и чистую, незамутненную справедливость.
Я и сам когда-то был таким. В прошлой жизни на заре своей профессиональной деятельности. И вспоминаю те свои мотивы, суждения с какой-то ностальгией. Ведь это прекрасно – думать, что в мире справедливость есть, нужно только её поискать. Что есть преступник, а есть тот, кто его ловит. И в таком мировоззрении первое – это обязательно чёрное, второе – обязательно белое. Но жизнь, она всегда серая, только с разными оттенками.
Однако стоит признать, что в ходе этого допроса мне пришлось несколько напрячься. Не прошёл мимо меня тот взгляд, который Матюшенко бросал на окно в комнате. Он явно рассматривал решётку и насколько та прикреплена.
– Всё, забыли об этом. Впереди много работы. Пора пробовать перевербовывать будущих реформаторов под себя, – вслух сказал я, направляясь на кухню к своему тайнику.
Выудив тетрадку из-за настенной плитки, я отправился готовиться к собранию. Стук в дверь прервал ещё не начавшуюся мою работу.
– Кого нелёгкая принесла? – спросил я, пряча тетрадку под тюфяк на кровати.
– Анатолий Аркадьевич, я хочу пригласить вас на ужин, – сказала Света, смущённо пряча свои глазки и не проходя в комнату, переминаясь с ноги на ногу у порога.
– Спасибо, Света, но я поел, – ответил я.
Осмотрел девушку. Внешний вид женщины всегда говорит о том, что она хочет или чего ожидает. Что может ожидать уже сформировавшаяся девушка, весьма активная, развязная, которая уже имела интимные отношения, по крайней мере, об этом знает всё общежитие? Если эта девушка ещё и одета в лёгкое, почти прозрачное платьице, без бюстгальтера и с расстёгнутыми пуговками декольте настолько, что было понятно – вторичные половые признаки у девчонки развиты…
– Зайди! – потребовал я, закрывая за Светой дверь.
Девчонка прошмыгнула в мою комнату, сразу же бросив взгляд на кровать. Я внутренне усмехнулся. Она уже решила, что сейчас будет привораживать меня своими телесами.
– Не хотел, чтобы кто-то слышал. Но скажу тебе только одно. Я не герой твоего романа. Согласись, если ты будешь пытаться меня соблазнить, а я буду всё в более грубых формах тебе отказывать, то могут пойти слухи, тебя могут высмеивать. А я желаю тебе только добра, – говорил я, а Света начала застёгивать все пуговицы, пряча то, что только что хотела подарить мне.
– Но я бы никому ничего не сказала. Я ведь и вправду вас люблю, – начиная посапывать, предвещая слёзы, сказала девушка.
– Ты не меня любишь. Ты любишь тот образ: сильный молодой учитель, которого уважают все вокруг, о котором шепчутся девочки, который играет красивые песни на гитаре и может дать подзатыльник любому парню, который тебе раньше нравился. Это нормально, Света, ты просто ищешь сильного мужчину. Только я не ищу женщину, – я всё же чуть-чуть приобнял за плечи Светлану, от чего она вздрогнула. – Хочешь, считай меня старшим братом. Если кто-то обидит, придёшь ко мне, и я всех накажу. А ещё парня своего, с которым захочешь гулять, ко мне приведёшь, чтобы я его одобрил и дал пару напутственных слов, чтобы не обижал тебя.
Девушка, рослая, с размером груди не меньше третьего, побывавшая уже в объятиях мужчин, кивала на каждое моё слово. Наверное, всё же Свете не нужен отец её будущих детей. Ей сейчас нужна защита, скорее, её собственный папа, или тот, кто отыграет эту роль.
Мы все вспоминаем, как в Советском Союзе весело жилось молодёжи, детям. Так оно и было, им очень много чего светлого можно вспомнить по этому поводу. Между тем, у каждого есть своя история, когда он в детстве чуть не погиб.
Дети гуляли на улице в такие опасные игры, а родителям чаще всего было настолько это безразлично, что травмы сопровождали ребёнка с того момента, как он родился, и не покидали его до взрослой жизни. И, вспоминая свое советское детство, точнее, наши забавы, порой, задумываюсь, как мы дожили до разумного возраста? Но главное – не хватает родительского внимания.
И всё-таки я решил поработать завтра. Приход следователя, теперь вот эта вот сцена со Светой… А уже через часа два должна прийти Таня…
– Зови девчонок, сыграю вам пару песен на гитаре! – сказал я.
Света улыбнулась и задорно выбежала из моей комнаты. Стороннему наблюдателю такая реакция девочки, выбегающей от мужчины, могла бы навеять некоторые фантазии.
* * *
– Саша, я рад тебя видеть! – здоровался я с Травкиным.
– Как будто мы с тобой давно не виделись? – усмехнулся надежда советской журналистики.
– Проходи в актовый зал. Не стесняйся, можешь подходить к столам, – сказал я, указывая рукой в сторону актового зала общежития.
Народ собирался на заседание “Экономического кружка” А у меня складывалось такое ощущение, будто я какой-то граф или герцог, который даёт в своём поместье бал. Правда, получался какой-то неправильный бал, женщин среди приглашённых не было.
А, нет, была одна девушка. Вот же мой предшественник, рыжий извращенец, учудил! Он, оказывается, привлёк к экономическому ленинградскому кружку ещё и свою любовь – Лиду. Вот она и была единственной девушкой в нашем сугубо мужском обществе.
– А ты словно Коровьев, который встречает рядом с Маргаритой приглашённых на бал Сатаны, – блеснула своими познаниями творчества Михаила Булгакова Лида.
– А ты хочешь быть Маргаритой? Значит, тогда где твой Мастер, если я Коровьев? – всё же поддался я на провокацию и немного пофлиртовал с Лидой.
– Чего я хочу… Если бы ты хотел узнать мои желания, ты бы это сделал, – сказала девушка и проследовала в актовый зал.
* * *
Майор КГБ Руслан Иванович Уфимцев сидел в машине марки «Москвич» и лично наблюдал за тем, кто именно приближается к общежитию. Кого-то из молодых людей он знал, других видел в первый раз. Всё здание общежития было под наблюдением. Мало того, в актовом зале, в единственном месте, где могло бы собраться такое большое количество молодых ленинградцев, была установлена прослушка.
А в соседнем здании была оборудована комната, где записывались все разговоры, которые будут вестись на этом собрании. Туда майор отправится уже скоро. Нужно же самому слушать, что происходит. Слушать, и решать. Не взять ли всех этих сопляков, возомнивших, что могут что-то менять в стране? Сразу скопом, устроить большое политическое дело?
Глава 6
Майор Уфимцев, пусть и работал в управлении КГБ по Ленинградской области, но имел собственное задание, которое ему было доведено с самого верха, из Москвы. Он должен был контролировать любые неформальные собрания ленинградской молодёжи, фиксировать, что именно происходит на этих сборищах, о чём будут разговаривать, а после тайно докладывать в Москву.
– Связь с Москвой есть? – спросил майор.
Связь с Москвой была. В любой момент мог последовать приказ на арест тех, кто собрался в общежитии ПТУ №144. И майор Уфимцев знал всех, кто будет раскручивать это большое дело, возможно, самое громкое после знаменитых сталинских судов… Он даже понимал, что эти люди и сами не святоши.
– А это кто? – спросил Уфимцев у своего заместителя по отделу, когда увидел низкого, но явно старше всех остальных молодых людей, идущих в общежитие. – Может местный семейный? Но силуэт знакомый.
– А это наш гость из Москвы! Нас предупреждали, – сказал заместитель.
– Напомни, как его зовут?
– Некий Борис Абрамович Березовский…
* * *
Товарищи члены… В смысле члены кружка, сразу при входе в актовый зал накидывались на фуршетные столики, стоящие вдоль стены. Это уже был яркий показатель, зачем и почему молодёжь стремится попасть в кружок. Те, кто это всё задумал, прекрасно понимали, что молодёжь будет рваться получить доступ к потреблению. Самые низменные человеческие качества – набить требуху, утолить инстинкты.
– Анатолий Аркадьевич, а кто теперь будет поставлять фарцу? – спросил незнакомый мне парень.
Вопрос был не праздным. Я и вовсе не хотел никакую форцу поставлять. Однако, на первых порах мне всё-таки придётся что-то сделать и в этом направлении.
– Следующее собрание у нас не за горами, вот там всё и будет! – сказал я и похлопал парня по плечу.
Задумка, вообще, почему я провожу этот экономический кружок, который, казалось, является рассадником моих врагов, заключалась в том, что я хотел отделить зёрна от плевел. Я уверен, что те парни, ну и одна девушка, которые здесь собрались, далеко не все развращены и стремятся развалить Союз, как это будет в будущем.
Силу убеждения никто не отменял. Да, были убеждённые паразиты, могильщики Советского Союза, которых переубедить в чём-то будет крайне сложно, если вовсе возможно. Но я уверен, что большинство из этих ребят, которых я сейчас вижу, но о которых не слышал и в будущем, – это та масса, которая в конечном итоге уйдёт в тень, будет, может быть, только косвенно причастна к тем событиям, которые имели место в другой ветке реальности. А, может, напротив, кто-то будет против, но не станет сопротивляться.
Я рассчитываю на то, что эта ветка реальности уже другая. По крайней мере, если мне не будет удаваться более мирным путём достичь своей цели, я просто найду возможность и взорву к чёртовой матери основных могильщиков Советского Союза. Но я понимал: не будет Чубайсова, не будет Гайдара, Ельцина и иже с ними – место пустым не останется. Поэтому всё-таки нужно сражаться структурно, а не кровью. Хотя и последний вариант окончательно отвергать нельзя.
– Товарищи, – громко я обратился ко всем присутствующим, многих поймав на том, что они жадно поедают всё из того, что было представлено на столах. – Я понимаю, что бутерброды с икрой, буженина и ветчина – это очень важно для молодых здоровых организмов. Но эти молодые здоровые организмы должны ещё и питаться другой пищей, интеллектуальной.
Я старался шутить, при этом выдерживая серьёзный тон моего обращения. То есть поступать так, как и выглядит всё это собрание. По сути, это всё игра, ставки в которой пока мизерные, но будут повышаться. Это как карточные игроки сперва садятся за стол, и ставкой у них являются спички. Потом сигареты. И уже скоро они играют на достаточно крупные деньги, забыв о том, что садились за карточный стол лишь для развлечения, а не для того, чтобы заработать деньги или же их потерять.
– Я хотел бы представить вам ту программу развития, которую вижу, и которую собираюсь продвигать в будущем, в том числе и по комсомольской линии. Вы её услышите. После я предложу вам разделиться на секции. На этом этаже общежития освобождены четыре блока, где вы сможете обсудить всё то, что будет мной сказано. После мы соберёмся и будем уже предметно обсуждать. Я буду отвечать на ваши вопросы, – озвучивал я регламент работы.
– А почему, Чубайсов, ты ведёшь это собрание? Мы раньше начинали с того, что выбирали президиум! – послышался вопрос из зала.
– Делаю вам первое замечание. После второго вы покинете наше собрание. Все здесь присутствующие обращаются друг к другу уважительно, по имени-отчеству. Мы не в песочнице играем, – жёстко заметил я, вызвав тем самым шепотки.
Да, пусть это собрание во многом может определяться словом «демократичное», но это будет и к лучшему, если сейчас кто-нибудь встанет и просто уйдёт. Уверен, что с такими людьми мне больше общаться незачем. Более того, если сейчас все соберутся и уйдут, то я не так уж сильно расстроюсь. Невозможно двигаться через кружок – буду искать варианты и работать в других направлениях.
– Мишка… Михаил Николаевич, закрыл бы ты свой рот и дал бы сказать Чубайсову… Анатолию Аркадьевичу, – выкрикнул Эдуард Мальцев, метивший, наверное, на место моего заместителя.
Но пока я не вижу никого, кто мог бы стать моей командой.
– Так вот…
– Извините, товарищи, что я припозднился, – двери в актовый зал были распахнуты, и на пороге стоял…
Японский городовой! Был бы под рукой автомат… Были бы дырки в теле этого упыря. У “товарища” ещё не такая явная пролысина, пусть он выглядит молодо и даже ещё не сильно обременён лишними килограммами. Но та тварь, которую я сейчас рассматривал, была узнаваема.
– Если кто меня не знает, то я – Борис Абрамович Березовский. Так уж вышло, что я в Ленинграде в командировке. Узнал, что у вас собрание. Вот, так сказать, с приветом от московских товарищей, – сказал плюгавый, показал мне жестом: можно ли ему войти.
Я после некоторой паузы кивнул. Терпения мне. И ещё раз терпения.
Гаденыш сел на первый ряд стульев, заложил ногу на ногу, руки сложил и положил себе на колено. Выглядит он, словно экзаменатор, настроенный непременно завалить экзаменующегося.
Ситуация усложнилась. Одно дело – обсуждать программу экономического развития со студентами или вчерашними студентами. Другое, когда это нужно озвучивать свои планы перед таким уже матёрым подлецом, как Березовский. Но отступать некуда.
