– Вы в его вкусе, а судя по брендам, которые на вас, не всякая женщина сможет так себя обеспечивать. А обручальное кольцо – скорее всего, камуфляж.
– Тем не менее я замужем и одеваюсь сама. У меня бизнес, а с Павлом Андреевичем мы сотрудничаем.
Хозяйка галереи кивнула, но, скорее всего, не поверила.
– Если честно, то у меня уже ноги гудят, я с самого раннего утра не присела. Если вам интересно, то можно зайти в мой кабинет и четверть часика поболтать. Моих гостей займут специально обученные люди.
Кабинет Аллы оказался просторным, с такими же высокими потолками, как и в зале для экспозиций. На стенах висели картины.
– Он вам обо мне рассказывал?
– Сказал только, что вы его близкая знакомая.
– Именно так и сказал? – не поверила хозяйка галереи. – Вообще-то я – его любовница. То есть уже бывшая, которой надоело ждать у моря погоды. Когда только познакомилась с ним, влюбилась сразу и захлебывалась восторгом: умен, образован, красив, да еще и богат… Когда он привел меня к себе домой… Но вы поняли, о чем я.
– Я никогда не была в его доме.
– В самом деле? – удивилась Алла.
Она рассматривала Бережную, продолжая сомневаться.
– Хотя… – наконец произнесла она, – возможно, он решил, что вас так просто не возьмешь, а я – наивная девушка – купилась сразу. Во-первых, квартира у него огромная, в три уровня. На первом – гостиная, столовая, кухня и все эти комнаты огромные. На втором уровне – его кабинет, тренажерный зал, комната для гостей, очевидно, хотя вряд ли гости остаются ночевать. А наверху – его спальня. Она оборудована на крыше – не спальня, а зимний сад. Потолок стеклянный, и ночью можно смотреть на звезды. Сама постель находится в шатре из переплетенных розовых кустов, усыпанных цветами. В основном это бледно-зеленые розы. Когда я спросила, что за сорт, Павел сказал, что это «Эльф». Но там еще газоны с альпийскими травами, маленькие сосны – бонсай…
– Замечательно, – остановила собеседницу Вера, – но я привыкла ночевать дома, и если смотрю на звезды, то только из своего окна.
– Это я к тому, как я попалась на крючок. Четыре года учебы, когда я снимала обшарпанную комнату, экономя на еде, бегала зимой в осенних сапожках, а к весне они расползались… Я смотрела на Павла как на бога, который снизошел ко мне как награда за все мои страдания. Потом мы как-то выезжали со двора, и на капот бросилась молодая блондинка. Я испугалась – подумала, что Павел ее сбил. Но девушка тут же оказалась у двери, распахнула ее и крикнула, чтобы я убиралась, это ее место. Тут же из внедорожника с охраной выскочили ребята и оттащили ее. Волохов вышел, начал с ней говорить. А та кричала, ругалась и плакала. Я, чтобы не слышать, зажала уши ладонями – почему-то решила, что это его жена, а значит, все мои мечты рухнули вместе со мной обратно в ту грязь, которой, как мне казалась, уже не будет никогда.
– Симпатичная девушка? – поинтересовалась Бережная, хотя уже поняла, о ком идет речь.
Хозяйка галереи кивнула.
– Мужчины наверняка считают ее красоткой. Она чем-то напоминает Мишель Пфайфер в ранних ее фильмах. Стройная блондинка с длинными ногами, огромные глаза, маленький носик. Павел объяснил, что это его бывшая девушка, с которой он расстался. Я поверила, а вскоре он бросил и меня. Уехал на несколько месяцев, я звонила на его мобильный, но телефон был отключен. Потом он вернулся и сам нашел меня. Предложил отправиться в Париж, спросил только, есть ли у меня загранпаспорт. И следующим утром мы улетели. Просто приехали в аэропорт, я даже не заметила, как прошли таможню. На поле нас ждал частный самолет «Фалкон»… Внутри такая красота…
– Кабинет для работы со столом, кожаными креслами и зона отдыха с кроватью и душевой кабиной, – подхватила Бережная, – если это, конечно, «Фалкон 7x».
Алла кивнула:
– Именно такой. Потом мы на нем летали в Штаты и Японию, где у него тоже бизнес.
– Самолет он арендовал?
– Нет, это собственность Волохова. А вы разве не знали?
– Да я вообще с ним не так близко знакома. Павел Андреевич поручил мне расследовать одно дело. Я частный детектив.
– Ты? – не поверила Алла. – Ни за что не скажешь. Ой, я, кажется, на «ты» перешла.
– Ну и хорошо, так даже удобнее. А что касается моей профессии, то понимаю твои сомнения: в фильмах частный детектив – это обязательно накачанный мужик с кобурой под мышкой. Но у меня другая задача.
Бережная достала из сумочки визитку и протянула своей собеседнице. Та внимательно прочитала и удивилась:
– Глядя на тебя, никогда бы не подумала.
– Многие не думают, – улыбнулась Вера, – и это только…
– Я поняла, – не дала ей договорить хозяйка галереи, – это, видимо, связано с проникновением в его квартиру. Уже приходили люди и беседовали с охраной, осматривали все.
– Кстати, охранная фирма кому принадлежит?
– Волохову. Кому же еще? Я даже не знаю, что ему не принадлежит. Этот здоровенный дом построен на его деньги, охранная фирма, ресторанчик неподалеку – тоже его.
– Но основная его деятельность связана с биржей?
– У него брокерская контора. А может быть, несколько, потому что и на московской бирже, и на нашей в Петербурге, в Токио, насколько я знаю, и в Лондоне на бирже металлов сидят его люди. В Нью-Йорке он меня даже на биржу приводил.
– Он выступает как комиссионный брокер или зарегистрированный трейдер?
– Что? – не поняла Алла. – Я как-то не вдавалась…
– Хорошо. Ты была с ним в Штатах. Он со своими американскими друзьями тебя не знакомил? Джекоб Гринберг, Руслан Кайтов. Может быть, еще кто-то?
– Гринберг – старенький такой. Кайтов… Только не Кайтов и не Руслан. Его зовут Рассел Кайт, и он из наших эмигрантов. Кажется, Рассел учился когда-то с Павлом. Еще бывали какие-то люди. В Нью-Йорке приходил какой-то Ден, а еще Борис. Оба они из бывших наших. Были, конечно, и американцы. В Майами тоже кто-то приходил к нему. Но они все о делах говорили, а я все время в бассейне плескалась. У Волохова в Майами вилла с бассейном, на ней мы и жили. Два раза туда летали. Он, правда, не отдыхал, как полагается, а работал. Да и встречи у него были деловые.
– У него были какие-нибудь проблемы, связанные с бизнесом?
– Не знаю. Если только одна: некуда деньги девать. Но с друзьями он всегда весел был. Так что дела у всех шли хорошо, как мне кажется. Но мы отвлеклись. Тебя ведь интересует, кто мог проникнуть в его квартиру? Тут и к гадалке ходить не надо. Это Лика туда забралась – не знаю, что она там искала, но Волохов не стал бы волноваться на пустом месте. Вероятно, она стащила что-то ценное. Может быть, секретную информацию из его компьютера.
– Лика – эта та самая блондинка?
– Ну да. На самом деле она Анжелика. Ты представляешь: девушка из города Шахты, которую мама назвала Анжеликой? Как он мог связаться с такой? Просто в голове не укладывается! Если ее спросить, где ты родилась, девочка, то она честно ответит: в Шахтах. Звучит, словно в рудниках.
Бережная молчала, надеясь, что Алла проговорится.
– Она вообще обещала Павла убить, – шепнула хозяйка галереи, – при мне это было. Совсем недавно, кстати.
– То есть они не расставались?
Молодая женщина замолчала, понимая, что сболтнула лишнее.
– Сейчас-то уж точно расстались. Но эта Анжелика как клещ, если вцепилась, то ее разве что ядохимикатами из-под кожи доставать надо. Он ведь ей и квартиру купил, и машину подарил, уж сколько денег дал – не знаю… А ей все мало!
Алла замолчала, посмотрела на картины на стенах, потом осторожно потрогала прическу.
– Если ты считаешь, что галерея принадлежит мне, то глубоко заблуждаешься. Моих здесь всего сорок процентов, а его шестьдесят. Он ведь не благотворитель, Волохов просто выгодно вкладывает деньги. Все подсчитал и сделал инвестиции в мой бизнес, хотя разве в мой? Он здесь единоличный хозяин. И все представленные картины никому не известного пьяницы тоже ему принадлежат. Его люди разыскали эти работы и выкупили у владельцев за гроши, а теперь Павел собирается выручить за них миллиона два евро и сразу окупить все вложенное в галерею. Но ведь этот дом, а соответственно мой кабинет и выставочный зал тоже построены на его деньги. В свое время местный строительный магнат захотел расширить свой бизнес: приобрести участки земли, закупить технику, – для чего обратился в российские банки за кредитами, но они ему отказали. Тогда кто-то указал ему на американский банк, который, как мне кажется, принадлежит Волохову… Банк обратился в инвестиционный фонд, который тоже ему принадлежит, и деньги пошли…
– Почему ты решила, что банк и фонд принадлежат Волохову?
Алла усмехнулась.
– Я не решила, просто слышала некоторые их разговоры. Президентом банка является Джекоб Гринберг… То есть являлся, потому что его убили. А директором-распорядителем инвестиционного фонда был Рассел Кайт. А его тоже теперь нет…
Алла выдвинула ящик стола и достала плоскую золотую коробочку, украшенную бриллиантами и рубинами, раскрыла ее и вынула черный тонкий цилиндрик, похожий на карандаш для глаз с широким золотым ободком на конце.
– Покурим? – предложила она. – Кстати, очень хороший табак.
– Виргиния, – кивнула Бережная, – сигареты «Блек энд голд» с лучшим в мире угольным фильтром. А портсигар – коллекционный экземпляр рекламной пачки «Лайки страйк», выпущенный сразу после Второй мировой. Таких было около ста штук. Нынешняя стоимость около ста тысяч долларов.
– Почти сто пятьдесят, – поправила хозяйка галереи. – Это мне Волохов подарил во время нашего первого совместного визита в Штаты. Сказал, что это мое приданое или страховка на случай, если его не станет. Я тогда ужасно этого боялась.
– А сейчас? – вкрадчиво поинтересовалась Вера.
– Что сейчас? – переспросила Алла, делая аккуратную короткую затяжку.
Затянулась она так неумело, что Бережная сразу поняла: Алла не курит, а сигареты предложила лишь для того, чтобы продемонстрировать дорогой портсигар.
– А сейчас все изменилось, – продолжила молодая женщина, – мне надоело ждать, как в том дурацком американском фильме, где уличная проститутка подцепила миллиардера. Надоело дожидаться момента, когда он сделает мне предложение. Во-первых, я – не уличная дешевка, как Лика, а во-вторых, Волохов вообще не собирается жениться. Ни на ком.
– Сколько ему? – поинтересовалась Вера, хотя прекрасно знала возраст своего клиента.
– Сорок три, – усмехнулась Алла, – сорок четыре скоро стукнет – давно пора уж. Но у него странный характер. Он закрыт ото всех. Только я про него знаю все или почти все. Иногда он что-то вспоминает. Однажды ночью мы лежали в его постели и смотрели на звезды, и он вдруг начал рассказывать про свою семью. Про маму, невероятно красивую, про отца, который был намного старше ее и очень строгий. Отец Паши редко называл его по имени, обращался к нему просто «мальчик, принеси книгу из моего кабинета» или вовсе никак. Павел говорил, что обидно было до слез. А потом, когда отца не стало, он рыдал дня три, потому что понял, как они с отцом любили друг друга. Просто его папа был крайне закрытым человеком и очень осторожным. Он ведь сидел.
– Кто? – не поняла Бережная. – Андрей Андреевич?
– О-о-о, – удивилась Алла, – ты слышала, как звали профессора Волохова, но не знала, что он получил восемь лет за антисоветскую агитацию? Отсидел, правда, не весь срок. После двадцатого съезда его выпустили и он даже восстановился в университете. Он не курил и вообще не пил, но однажды вернулся домой почти вдрабадан после родительского собрания в школе. Смешно?
– Честно говоря, не очень, – не поняла Бережная.
– Просто он там в классе встретил еще одного сидельца, с которым на зоне пересекался. После собрания зашли в какой-то ресторанчик и, видимо, вспоминали былое. И тот мужик притащил профессора домой, помог уложить в постель, а когда Регина Алексеевна – мать Павла – предложила попить чайку, тот отказался, сказав, что его ждут дома и жена, и чай с малиной.
– Фамилия того мужчины случайно не Кандейкин?
– Откуда же я знаю? Волохов всегда рассказывал без подробностей. Он и тогда сразу замолчал. Сказал только, что его мама после смерти Андрея Андреевича и года не прожила: в один момент постарела и угасла. А он тогда свой первый бизнес разворачивал, и у него не было времени находиться рядом с ней постоянно. Вероятно, сейчас он от этого страдает. А может, и нет. Он очень закрытый человек. В отца своего, вероятно.
Хозяйка галереи замолчала, воткнула сигарету в пепельницу, а Бережная посмотрела на часы и поинтересовалась:
– Тебя там не потеряли?
Алла кивнула, поднялась и направилась к двери, но остановилась:
– Вера, ты, наверное, решила, что я круглая дура, раз начала сразу все выкладывать. Не переживай, у меня с Волоховым всё кончено. И даже не потому, что он так решил, я сама так захотела. У меня теперь другой. Он – англичанин, работает экспертом в «Сотбис». Старше меня. Даже старше Волохова немного. Он мне сделал предложение, и я, скорее всего, приму его.
– Любишь его?
– Кому эта любовь нужна? Любовь не приносит счастья. А у женщины она и вовсе отнимает последние мозги, делает ее податливой и слабой. Пойдем.
Они вернулись на выставку, где по-прежнему играла музыка и джазмен выдувал что-то из Чарли Паркера.
– Не люблю джаз, – шепнула Алла.
– Это не совсем джаз, это – бибол, – также шепотом ответила Вера.
Владелица галереи посмотрела на нее, потом коснулась плеча Бережной, словно хотела погладить, но тут же отдернула руку.
– Как же я тебя сейчас ненавижу, Верочка, – приветливо улыбнулась она, – а потому мне кажется… Нет, я даже убеждена, что мы очень скоро станем лучшими подругами. Шучу, конечно, по поводу ненависти. Но как будущая лучшая подруга от души желаю тебе успехов с Павлом Андреевичем.
Алла направилась к своим гостям. Бережная смотрела ей вслед, отмечая, что владелица галереи двигается плавно, приветствуя знакомых одинаковым, видимо, отработанным перед зеркалом кивком. Звучала музыка, посетители с бокалами прохаживались вдоль стен с вывешенными на них полотнами, но Волохова нигде не было. Только какая-то очень бедно одетая женщина, которую Вера не заметила прежде, внимательно рассматривала картины.
Глава шестая
Бережная возвращалась в офис, а в голове крутилось: Андрей Андреевич, Андрей Андреевич, Андрей Андреевич… Хотелось сбросить это наваждение, но потом она поняла, что думает не про отца Волохова, а про старичка – ветерана ГУВД, который работает в музее городской милиции: она решила взять консультантом в свое агентство, но так и не сделала этого.
Не отрываясь от руля, она нашла в памяти телефона его номер.
– Верочка, – обрадовался тот, – наконец-то вспомнили старика!
– Да я и не забывала. Просто ждала, что вы подъедете оформить с нами договорные отношения. Нам очень нужны консультанты вашего уровня. Только где такого возьмешь. Я же предлагала…
– Забыли и забыли, – Андрей Андреевич продолжал делать вид, что не обиделся, – сейчас вам снова нужна моя помощь?
– А куда я без вас? Просто при мне зашла речь о прошлых годах и всплыла фамилия Кандейкин. Слышали про такого?
– Разумеется, – тут же подхватил Андрей Андреевич, а потом замолчал.
– Андрей Андреевич! – напомнила о себе Бережная.
– Я вам перезвоню через полчасика, – отозвался ветеран, – по шуму понял, что вы в машине и, вероятно, за рулем. А это дело опасное – надо за дорогой следить, а не отвлекаться на болтовню стариков.
Он и в самом деле позвонил ровно через тридцать минут.
– Докладываю, – начал Андрей Андреевич, – Кандейкин Константин Иванович, он же – преступный авторитет Кандид, 1925 года рождения, известный также как Костя Матрос, Черная Смерть и Челюскин, – личность легендарная, может быть, даже самая легендарная из тех, с кем мне лично приходилось иметь дело. Худой на вид, он был жилист и силу в руках имел необычайную. В неполные шестнадцать попал на фронт в составе батальона морской пехоты. Воевал, вероятно, хорошо, потому что имел помимо нескольких медалей орден Красной Звезды и два ордена Славы. Был представлен к третьему ордену, стал бы полным кавалером, что приравнивалось к званию Героя, но не получил, а пошел под трибунал за нанесение побоев командиру. Дело было в Польше в самом конце зимы, кажется. Наши войска ждали приказа о наступлении, но его не было, потому что не подошли резервы, а передовые части изрядно потрепаны. В батальоне, где служил Костя Кандейкин, осталось меньше половины личного состава. Комбат погиб, его место занял командир первой роты, а на должность комроты заступил, соответственно, старшина Кандейкин. И вот в расположение батальона прибыл некий подполковник из штаба дивизии и отдал приказ: форсировать речушку и атаковать передовые позиции врага. Говорил, что это надо сделать скрытно для противника, без поддержки артиллерии. Просто перебраться, захватить переднюю линию окопов и удерживать ее до подхода основных сил дивизии. Молодой комбат, конечно, возражал, но подполковник достал пистолет и пообещал расстрелять его на месте за трусость… Я не очень пространно?..
– Нет, нет. Я слушаю очень внимательно и с большим интересом.
– Тогда продолжаю. Короче, начали переправу. На лодочках, на плотах. Сотня человек всего – до берега добраться никаких шансов. Немцы обнаружили их только когда морские пехотинцы высаживаться начали. Попали они на замерзшее болото, что оказалось удачей, потому что все остальные подходы к немецким окопам были заминированы. Но ударили прожектора и сразу пулеметы… Потом ряды колючей проволоки. Удивительно, что кто-то прорвался в немецкие окопы. И тут началось! Перестрелка, рукопашная… И никакой огневой поддержки с нашей стороны. К утру все закончилось. Немецких трупов насчитали потом более четырех сотен, а наши полегли все, то есть почти все. Только четверо остались: Кандейкин и трое морпехов. По рации связались со штабом полка, а там и не в курсе, что за атака, кто приказал. Но переправиться все же успели. С подкреплением, пулеметами, минометами и даже с пушкой. Тут враги опомнились и пошли в атаку. Плацдарм удалось удержать. Кандейкин был ранен, но его отправили не в госпиталь, а в штаб дивизии для объяснений. Там-то поняли, что к ним едет герой. Он доложил, и про того подполковника не забыл рассказать. Генерал тут же приказал оформлять наградные листы: комбату Героя посмертно, а старшине Кандейкину орден Славы первой степени. Вышел он забинтованный на крылечко, решил покурить в ожидании машины, которая его в госпиталь отвезет. А тут как раз тот самый подполковник. Чистенький, выбритый, трезвый, само собой. Увидел грязного матросика в бушлате и решил ему замечание сделать. А Кандейкин, поняв, кто перед ним, вломил этой штабной сволочи. Один раз и ударил, но сломал тому гаду челюсть и зубы выбил. Сразу под трибунал и приговор – расстрел, но потом высшую меру заменили на восемь лет лагерей. Могли бы и в штрафную роту, но там до первой крови, а значит, Костя Кандейкин скоро бы вернулся в свой батальон уже офицером, потому что за каждый орден Славы присваивалось следующее звание. Но на беду Кандейкина у того подполковника оказался в штабе фронта родной дядя, который настоял, чтобы по всей строгости советского закона… И отправился Кандейкин в солнечный Магадан, где стал Костей Матросом, а потом уж Челюскинцем…
– Почему Челюскинец?
– Челюскинцы? Они же ломом подпоясанные. Это бывшие военнослужащие, по разным статьям попавшие на зону: за невыполнение приказа, за оставление позиций, кому-то шили мародерство – забрал сало и горилку у хуторянина, вот и получи свой срок. Но все эти люди, прошедшие войну, попав в лагерь, они решительно не принимали воровские понятия и порядки. Резали их нещадно, но и они, правда, в долгу не оставались. Силы были не равны, конечно. Бывших военных осталось немного, а те, кто выжил, притихли. Однако не Костя Кандейкин. Он, конечно, не один такой, но было их мало, и называли их «челюскинцами на льдине», как тех, что зимовали в Арктике, пока их самолетами не вывезли. Костю не трогали, вероятно, из-за его отваги, силы и честности. Но просидел он, как ты можешь догадаться, не положенные восемь лет, а восемнадцать. Летом шестьдесят второго ехал на поезде в родной Ленинград, где у него никого после блокады не осталось. Люди вокруг радостные, обсуждают решение двадцать второго съезда, на котором Хрущев пообещал всем построить через двадцать лет коммунизм. Короче, отправился Кандейкин в тамбур покурить, а войти не может. Смотрит, урки дверь подперли и пытаются обесчестить девочку молоденькую, та сопротивляется, но… Костя дверь вышиб и расшвырял всех четверых. Те за ножи схватились, полоснули его несколько раз, пока он их с поезда не сбросил.
Девушка оказалась тоже уроженкой Ленинграда. Ее мама беременной отправилась в эвакуацию на Урал. Но мама потом умерла, а девушка окончила школу и направлялась не в чужой для себя город, чтобы поступить в медицинский. Вместе с Кандейкиным она ехала недолго – суток не прошло, как пришел наряд и забрал Костю. Как выяснилось, из четверых выжил один, он и показал, что на него и его друзей в поезде напал уголовник. Потом был суд, и только показания той девушки спасли Кандейкина от высшей меры. Но восемь лет он все же получил. Там еще и адвокат здорово помог. Тот и сам был фронтовиком, затребовал документы из армейского архива и обомлел от того, как герой не за что восемнадцать лет отмантулил.
