– Томас! Сюда!
Он увидел Софию Гренборг. Она сидела справа от входа, недалеко от стойки бара. Благодарно улыбаясь, он подошел к Софии. Он сердечно поздоровался с коллегой из областного совета, хотя к этой сердечности примешивалось и известное чувство вины. Три года назад они оба искали работу в Союзе общин. Место досталось ему, хотя по квалификации и заслугам оно должно было достаться Софии. С тех пор, когда они сталкивались по работе, он каждый раз испытывал угрызение совести и старался сгладить вину сердечной приветливостью.
– Где Крамне? – спросил он, снимая штормовку.
– Еще не приехал, – ответила коллега и подвинулась, освобождая место на диване. – Я только сейчас удивлялась: о чем он думал, когда назначал встречу в этом притоне?
Он от души рассмеялся, так как сам подумал о том же. Сел рядом с Софией и вдруг с удивлением заметил, что она потягивает пиво. Перехватив его взгляд, она пожала плечами и улыбнулась.
– Решила действовать по обстоятельствам – здесь и сейчас, – сказала она.
Он поднял руку, остановил молодого официанта и заказал большую кружку темного пива.
– Что ты скажешь о брошюре? – спросила она.
Томас поставил портфель на колени, раскрыл его и выложил на стол тонкую пачку бумаг, положив сверху брошюру.
– В общем и целом все хорошо, – сказал он и поставил портфель на пол. – Кое-что, конечно, надо причесать и отредактировать. Надо более четко сформулировать, что должны делать политики в случае угрозы – не пугаться, а осмыслить положение. Возможно, надо привести статистику реакций разных политиков на угрозы. Цифры по преступлениям можно взять в Главном полицейском управлении.
Собственно, это были непосредственные комментарии Анники после того, как она перелистала брошюру перед уходом Томаса. София Гренборг заморгала – замечания Томаса произвели на нее впечатление. Он потянулся.
– Очень интересные соображения, – сказала она. – Можно я запишу?.. Я тут подумала еще об одной вещи, – сказала София, записывая услышанное в небольшой блокнот. – Как ты думаешь, не надо ли исследовать ценность такого подхода? Рассмотреть, как общество смотрит на угрозы в адрес политиков и избранных чиновников?
Он посмотрел на нее, поймав себя на мысли, что не слышал, что она сказала.
– Что ты хочешь этим сказать?
Она положила в сумку блокнот и ручку.
– Я хочу сказать, что надо обдумать систему оценок, которую мы кладем в основу исследований причин молчания политиков. Разве не надо говорить и об этом?
Томас наморщил лоб, чтобы скрыть свой энтузиазм.
– То есть ты хочешь сказать, что мы должны понять, как люди реагируют на феномен?
– Да, – ответила она и подалась вперед, – и одновременно исследовать возможность изменить положение дел их осознанием.
Он медленно кивнул.
– Может быть, нам следует обеспечить поддержку со стороны прессы, – сказала она, – вызвать публичное обсуждение и начать, честно говоря с опозданием, формировать общественное мнение.
– Да, – воодушевленно согласился он. – Надо задействовать информационные ресурсы и интерактивность средств массовой информации.
– В газетах должны появляться статьи о наших новых героях, – сказал Томас, – и в четко выделенных, ярких рубриках. Надо писать о местных политиках, вступивших в борьбу с правыми экстремистами и анархистами в своих городах.
– Но эти статьи не должны преувеличивать опасность и отпугивать людей, собирающихся заняться политикой, – добавила София.
– Это вы пришли на встречу демократов? – спросил подошедший официант и поставил кружку пива на документы.
Томас с быстротой молнии поднял кружку, но ему не удалось избежать неприятности – пузырящаяся пена оставила на документах отчетливую прямую линию.
– Звонил Крамне, – как ни в чем не бывало продолжил официант, – и просил передать, что не сможет прийти сегодня вечером. С вас тридцать две кроны.
Он замолчал, ожидая расчета.
Томас почувствовал, как в нем вскипает неистовый гнев, заливший его, как пивная пена, текущая по рукам и брюкам.
– Что за чертовщина?! – воскликнул он. – Что происходит?
София Гренборг выпрямилась и обратилась к официанту:
– Крамне не сказал, почему он не придет?
Молодой человек пожал плечами и нетерпеливо переступил с ноги на ногу, ожидая, когда с ним расплатятся.
– Он сказал только, что не сможет, и просил передать это вам. Еще он сказал, что вы сможете просто поесть, он уже оплатил счет, а придет в следующий раз.
Томас и София Гренборг переглянулись.
– Пер Крамне живет в этом же доме на шестом этаже, – официант, наморщив лоб, поднял глаза к потолку, – и бывает здесь часто. Мы уже накрыли стол внизу, в зале, на площадке за туалетом.
Томас отсчитал мелочью ровно тридцать две кроны, а потом бережно убрал со стола все документы в портфель.
– На ужин у меня уже нет времени, – сказал он, собираясь встать.
Официант ушел.
– Нам надо обсудить нашу проблему, – остановила Томаса София, – раз уж мы все равно здесь. Подумать, как четко обрисовать суть и образ угроз. Самое важное – чтобы политики сохраняли на своих местах хладнокровие и знали, как вести себя в случае угроз и применения насилия.
– Я отменил сегодняшний теннис, – отозвался Томас голосом обиженного ребенка.
София улыбнулась:
– А я пропустила урок сальсы. Так что пусть правительство кормит нас ужином за причиненные неудобства.
Он махнул рукой и улыбнулся Софии в ответ.
Анна Снапхане, тяжело дыша, поднималась по лестнице, окидывая взглядом окрашенные в спокойные тона стены. Как же долго взбирается она с одного этажа на другой и, боже, как ее качает.
Она остановилась на следующей площадке и посмотрела на задний двор через цветное стекло. Окно квартиры Анники, выходившее во двор, было ярко освещено.
Очень живописно, но и очень тесно. Сама она ни за что не согласилась бы снова переехать в город. Она твердо это знала, как знала и то, что в этом ностальгическом чувстве нет ничего хорошего.
Входная дверь Анники была высока, как церковные ворота, и тяжела, как камень. Анна негромко постучала, понимая, что Анника только что уложила детей.
– Входи, – сказала Анника и тут же ушла в дом. – Я сейчас вернусь, только пожелаю Калле спокойной ночи.
Анна села на скамью в прихожей, стянула с ног модные сапоги. Доносился смех Анники и хихиканье мальчика. Анна не стала снимать верхнюю одежду и сидела до тех пор, пока не зачесался лоб под полоской.
Потом она прошла в гостиную с массивной лепниной на потолке, опустилась на диван и откинула голову на спинку.
– Будешь кофе? – спросила Анника, входя в комнату с тарелкой миндальных печений.
От одной мысли о еде у Анны взбунтовался желудок.
– У тебя нет вина?
Анника поставила тарелку на стол.
– У Томаса есть, но он у нас такой привередливый. Не вздумай взять что-нибудь уж очень необычное. Вино стоит.
Она ткнула рукой в сторону стеклянного шкафчика. Ясная цель облегчила вставание. Анна встала, шатаясь, побрела к винному бару и принялась перебирать бутылки, читая этикетки.
– «Вилла Пуччини», – громко произнесла она, – стоит восемьдесят две кроны. Настоящая фантастика. Можно брать?
– Бери, – ответила Анника из прихожей.
С неожиданной живостью Анна принялась отдирать с горлышка фольгу, ввернула в мягкую пробку штопор и дернула с такой силой, что немного вина брызнуло ей на кофту. Руки Анны дрожали от восхитительного предчувствия, когда она взяла с полки хрустальный стакан и налила в него темно-красную жидкость. Вкус оказался божественным, богатым и свежим одновременно. Анна сделала сразу несколько больших глотков. Она снова наполнила стакан и поставила бутылку в бар. Потом села в уголок дивана, подкатила к себе столик на колесах и поставила на него стакан. Жизнь, кажется, начала налаживаться.
Анника вошла в гостиную и перевела дух. Теперь, когда дети улеглись, с плеч словно свалилась невидимая тяжесть. Не надо больше никуда бежать сломя голову, теперь можно расслабиться и никуда не торопиться. Но мысли уходить не желали, и Анника снова ощутила щемящую пустоту. Квартира превратилась в пустыню, по которой она теперь бесцельно блуждала, в тюрьму с лепниной и красивыми обоями.
Она присела в другой угол дивана, ощущая необыкновенную легкость в теле и пустоту в голове и только теперь заметила, как она замерзла. Поджав под себя ноги, она посмотрела на Анну. Анника заметила болезненную нервозность подруги. Бывают ситуации, когда неудача ненасытного поиска ставит мир на место. Но ясно, что Анна пока сама этого не видит. Анника уже научилась уступать, отказывать себе, ограничивать желания – все для того, чтобы сохранить хрупкое душевное равновесие. Анна жадно, большими глотками, пила вино Томаса.
– Понимаю твое удивление, – сказала она, взглянув на Аннику и поставив стакан на столик. – Я даже не вспомнила о Пауле с поп-фабрики.
Анника отломила кусочек печенья, вылепила из него шарик, но, представив, что его придется жевать и глотать, оставила шарик в тарелке, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.
– Я должна выбрать один фронт, – сказала она, – иначе не справлюсь. Идти к Шюману и устраивать скандал – это то же самое, что стрелять себе по ногам. Спасибо, но, спасибо, нет.
Анна согласно кивала, вертя в руках стакан и любуясь цветом вина.
– Значит, надо выбрать приоритеты, – сказала она.
– Я не могу делать все одновременно, – пожаловалась Анника и всплеснула руками. – Смотреть за домом и детьми, убираться и стирать – это не страшно. Работать по восемнадцать часов в сутки – это тоже не проблема, но я не могу делать все это сразу и одновременно. Вот в чем моя проблема.
– Но тебе точно не стоит меняться работой со мной, – проговорила Анна. – Это я тебе гарантирую.
Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к уличному шуму. За окном прошуршал автобус, стемнело, сумерки заползали в углы и закоулки дворов.
– Мне надо посмотреть «Актуэльт», – сказала Анника, взяла пульт и нажала кнопку.
Мигнув, телевизор заработал. Анна покосилась на зашипевший экран, по которому пробежала тень.
– Новая подруга Мехмета работает в редакции новостей, – сказала она.
Анника кивнула, не отрывая взгляда от экрана, напомнила:
– Ты уже это говорила. Дай послушать.
Она прибавила громкости. На фоне рваной музыкальной заставки ведущий сыпал незаконченными фразами. «…Подозреваемый в деле об убийстве журналиста в Лулео; „Эрикссон“ уведомил о предстоящем увольнении четырех тысяч сотрудников; предложен новый проект закона о библиотеках. Добрый вечер. Но начинаем мы с Ближнего Востока. Сегодня террорист-смертник взорвал бомбу у входа в одно из кафе Тель-Авива. Погибли девять молодых людей.»
Анника приглушила звук.
– Ты полагаешь, у них что-то серьезное?
Анна Снапхане отхлебнула еще вина и сделала громкий глоток.
– Она теперь забирает Миранду из детского сада, – с трудом произнесла она изменившимся сдавленным голосом.
Анника замолчала, пытаясь представить себе, что бы она чувствовала на месте Анны.
– Не могу вообразить, чтобы какая-то чужая женщина водила за руку моих детей.
Анна скорчила недовольную гримасу:
– У меня не столь уж большой выбор, ты так не считаешь?
– Ты не хочешь еще родить?
Сама Анника с опозданием поняла, какой скрытый и мощный смысл таится в этом вопросе, который она никогда бы не задала, если бы не крайняя усталость. Анна удивленно воззрилась на подругу:
– Я хочу быть индивидом, а не функцией.
Анника удивленно вскинула брови.
– Ты и так уже индивид, – сказала она. – Тебе надо подняться выше его обычного мужского ничтожества и стать частью чего-то неизмеримо большего. Добровольно освободиться от власти любого другого мужчины, который в нашем обществе никогда не будет вести себя по-другому.
– Никогда не думала об этом. – Анна выпила еще вина. – Но когда ты это говоришь, то фактически для меня это повод не желать жить с Мехметом. Это единственное, что позволяет мне быть в мире со своими мыслями, иначе я просто сошла бы с ума.
Анника понимала, что Анна всегда думала, будто она, Анника, никогда не одобряла ее отношений с Мехметом, и не представляла себе, насколько все было хорошо вплоть до самого разрыва.
– Человек не становится честнее оттого, что он – просто эгоист, – сказала Анника. – Я хочу сказать, что есть масса вещей, которые мы ставим превыше своих частных интересов, и делаем это ежедневно. И это не только наши дети, то же самое касается работы, спорта, да всего на свете. Сколько можно насчитать людей, которые ходят на работу и при этом остаются чистыми индивидами. И насколько я могла бы оставаться исключительно Анникой Бенгтзон, если бы играла в центре нападения «Тре крунур»?
– Вот, оказывается, где кроется причина моей ненависти к командным играм, – пробурчала Анна Снапхане.
– Но важно, – продолжала Анника, наклонившись к подруге, – стать частью такого целого, какое ты сама находишь чрезвычайно важным, чтобы без мучений стать функцией чего-то неизмеримо большего, нежели твое «я». Почему людей так привлекают секты и другие тесные и замкнутые группы, почему они находят их невероятно привлекательными для себя?
– Секты я всегда ненавидела еще больше, – сказала Анна и отпила из стакана.
Слова иссякли. Тихое жужжание телевизора вызывало противный зуд у корней волос. Анника снова откинулась на спинку дивана. От тишины ей снова стало холодно.
– Какова была реакция на пресс-конференцию? – спросила Анника только для того, чтобы не было так холодно, и отодвинула от себя тарелку с печеньем.
Анна поставила стакан на стол и прижала указательные пальцы к вискам.
– Руководство в Нью-Йорке обосрало все и всех, назвав это справедливой критикой. Поэтому я должна следовать их указаниям. Коллеги ведут себя как цепные псы, но они не заставят нас замолчать.
На экране за спиной ведущего возникла панорама Свартэстадена. Анника прибавила громкости.
