Комиссар Сюп из криминального отдела был, видимо, в том возрасте и достиг той степени опытности, когда ничто уже не может вывести из равновесия и потрясти до глубины души.
– Неприятная история, – сказал он и тяжело вздохнул. – За последние двадцать лет я разговаривал с Экландом, наверное, каждый день. Он звонил мне постоянно, говорил всегда язвительно, раздраженно, как больной. Постоянно находилось что-то, о чем он хотел знать больше других, всегда-то ему надо было докопаться до сути, всегда он подозревал, что мы о чем-то умолчали. «Слушай, Сюп, – говорил он обычно, – почему я не знаю того, почему мне неизвестно то-то и то-то, или чем вы там целыми днями занимаетесь в своем управлении, просиживаете там свои задницы…»
Комиссар Сюп тихо рассмеялся, отвлекшись от печали забавным воспоминанием. Анника провела рукой по лбу, прислушалась к донесшемуся из-за стены актерскому воплю, призванному обозначать оргазм в немецких порнофильмах, ожидая, когда собеседник продолжит рассказ.
– Без него будет пусто, – сказал наконец Сюп.
– Мы должны были с ним встретиться, – сказала Анника, – нам надо было согласовать кое-какие материалы. Отчего он умер?
– Результаты вскрытия пока неизвестны, поэтому я не стану говорить относительно окончательной причины смерти.
Медлительная осторожность полицейского подстегнула нетерпение Анники.
– Но все же, что конкретно произошло? Его застрелили, нанесли смертельный удар тяжелым предметом, зарезали?
Комиссар снова тяжело вздохнул:
– Все же мне кажется, что надо подождать с умозаключениями. Мы думаем, что его сбила машина.
– Дорожно-транспортное происшествие? Его сбили насмерть?
– Да, его, скорее всего, сбил автомобиль, ехавший с высокой скоростью. Мы нашли угнанный «вольво» в Мальмхамне с характерными повреждениями корпуса. Думаем, что это тот самый автомобиль.
Анника шагнула к сумке, наклонилась и вытащила из нее блокнот.
– Когда вы будете знать это наверняка?
– Мы занялись этим делом вчера вечером. Сейчас им занимаются эксперты. Значит, завтра или в четверг.
Анника сидела на кровати, пытаясь делать заметки в лежащем на коленях блокноте, который все время мялся и выскальзывал из-под ручки.
– Известно ли вам, в котором часу это произошло?
– Приблизительно с вечера воскресенья до раннего утра понедельника. Говорят, что вечером в воскресенье он был в городском пабе, а потом, видимо, пошел на автобусную остановку, чтобы ехать домой.
– Он жил в…
– В Свартэстадене. Думаю, что там он и родился.
Ручка перестала писать. Анника, сильно нажимая, принялась чертить в блокноте круги, пока ручка снова не заработала.
– Когда его нашли и кто?
– Нашли его под забором около Мальмваллена, возле завода. Он, видимо, отлетел к забору, как выброшенная рукавица. Какой-то парень шел со смены и позвонил в полицию. Это было рано утром.
– И у вас нет никаких сведений о предполагаемом угонщике?
– Автомобиль угнали в субботу в Бергнэсете, и мы, разумеется, собрали на месте происшествия вещественные доказательства.
Комиссар Сюп замолчал, и Анника принялась лихорадочно записывать. Старый козел за стенкой переключился на МТВ.
– Что вы сами об этом думаете? – негромко спросила она наконец.
– Это наркоман, – в том же тоне ответил полицейский. – Не ссылайтесь на меня. Сейчас версия такова: было скользко, водитель не справился с управлением, сбил пешехода и скрылся с места происшествия. Но мы его возьмем, будьте уверены.
Анника прислушалась к голосам на том конце провода. Люди, работавшие в управлении, постоянно окликали комиссара.
– Еще один, последний, вопрос, – сказала Анника. – Работали вы в Лулео в ноябре 1969 года?
– Да, я достаточно стар и мог бы работать там. Но я пропустил взрыв на Ф–21. В то время я служил в Стокгольме. Меня перевели сюда только в мае 1970 года.
Она вытаскивала из сумки пуховик и перчатки, когда зазвонил мобильный телефон. На дисплее отобразился скрытый номер. Альтернатив было три: редакция, Томас или Анна Снапхане.
Она поколебалась, потом нажала кнопку ответа и зажмурилась.
– Я сижу в своей конторе, как в оперативном штабе, на стуле из IKEA, – сказала Анна, – и сейчас кладу ноги на стол начальника. Ты где?
Анника почувствовала, как опустились ее напряженные плечи. Какое облегчение – никакой работы, никаких требований, никаких претензий.
– В Лулео. Ты хочешь сказать, что стрижешь купоны со своей новой конторы?
– Да, теперь у меня дверь с табличкой и все такое. Сейчас я веду разговор по новому телефону. Как тебе такой номер?
– Он слишком таинственный, – сказала Анника и бросила на пол пуховик и перчатки. – Что говорит твой доктор?
Подруга на другом конце провода глубоко вздохнула.
– Кажется, он устал больше, чем я, – ответила Анна, – но, наверное, его можно понять. Я хожу к нему уже почти десять лет. Это доконает кого угодно. Но у меня хотя бы есть понимание болезни, я знаю, что я – ипохондрик.
– У ипохондриков тоже бывают опухоли мозга, – сказала Анника.
Тишина в трубке застыла в ужасе.
– Тьфу ты черт! – снова заговорила Анна. – Знаешь, об этом я как-то не подумала.
Анника рассмеялась, всем телом чувствуя тепло, каким умела дарить одна только Анна.
– И какого дьявола мне делать? – возмутилась Анна. – Как я могу уменьшить стресс? Завтра будет пресс-конференция и придется тащить на себе все: картинку, все это техническое дерьмо, да еще разрешение на передачу и все такое прочее.
– Зачем? – удивилась Анника. – У вас есть технический директор, пусть он об этом и позаботится.
– Он в Нью-Йорке. Что ты скажешь вот по этому поводу? «Скандинавское телевидение принадлежит консорциуму американских инвесторов, которые все имеют многолетний опыт владения и управления телевизионными станциями. Мы пришли для того, чтобы вещать по территориальным сетям Финляндии, Дании, Норвегии и Швеции. Наша штаб-квартира находится здесь, в Стокгольме. Собственники подсчитали, что Скандинавские страны плюс Финляндия, общее число зрителей в которых составляет одну десятую от их численности в США, а следовательно, располагают неиспользованным телевизионным потенциалом. В январе в департаменте культуры с предложениями выступит министр культуры Карина Бьёрнлунд. Суть их сводится к тому, чтобы цифровые территориальные сети были поставлены в те же конкурентные условия, что и остальные рынки, причем руководство почт и средств коммуникации должно распределять лицензии и тем самым обеспечивать условия для организации передач…» Как тебе это нравится?
– Я просто падаю от такого консорциума. Ты не могла бы составить что-нибудь повеселее?
Анна Снапхане тяжело вздохнула.
– Можно подумать, ты не знаешь, какая теперь жизнь, – сказала она. – Мы призываем устоявшиеся телевизионные каналы к радикальной перестройке, так как хотим обеспечить вещанием каждое домохозяйство, каждую семью в Скандинавии. Да нас все возненавидят.
– Какие гадости ты мне рассказываешь. – Анника взглянула на часы. – Вам придется вводить детские программы, рассказывать, как вы способствуете народному образованию и культуре, вам придется сообщать серьезные новости и делать собственные документальные фильмы о жизни народа в третьем мире.
– Ха-ха, – кисло отозвалась Анна. – Какие великие чудеса ты описываешь!
– Мне надо бежать, – напомнила Анника.
– А мне идти заниматься железом, – вздохнула Анна.
Главная редакция «Норландстиднинген» располагалась на трех этажах арендованного здания между ратушей и домом городского правительства. Анника окинула взглядом желтый кирпичный фасад и поняла, что здание было построено в середине пятидесятых.
С равным успехом это могла быть редакция «Катринехольмскурир», пронеслось в мозгу Анники. Здание было почти таким же. Впечатление усилилось, когда она приблизилась к стеклянной двери и заглянула в вестибюль. Тускло и пусто, подсветка табло аварийного выхода делала видимой стойку редакции и стулья для посетителей.
В динамике домофона раздавался лишь невнятный монотонный шум. Потом послышался голос:
– Да, я слушаю.
– Меня зовут Анника Бенгтзон, я работаю в «Квельспрессен». У меня была назначена встреча с Бенни Экландом, но сегодня я узнала, что его уже нет в живых.
В ответ в морозной мгле разлилась тишина, сопровождаемая треском разрядов статического электричества. Анника подняла глаза к небу. Оно очистилось от туч, на черном небосклоне выступили звезды. Быстро холодало, Анника принялась тереть друг о друга затянутые в перчатки руки.
– Вот как, – картаво произнес голос из редакции, изуродованный до неузнаваемости скверной акустической техникой.
– Бенни должен был получить от меня материал, и нам следовало кое-что с ним обсудить.
Теперь молчание было намного короче.
– Чем я могу вам помочь?
– Впустите меня, и мы поговорим, – ответила она.
Еще через три секунды замок наконец зажужжал, и Анника смогла открыть дверь. В лицо ей ударил теплый воздух, пропитанный запахом бумажной пыли. Дверь закрылась с металлическим щелчком. Анника некоторое время постояла, привыкая к зеленоватому путеводному свету.
Лестница на этажи редакции начиналась слева от входа, обшарпанный ламинат был прикрыт резиновыми ковриками. Высокий мужчина в белой рубашке и отутюженных брюках встретил ее возле копировального аппарата. На щеках мужчины играл нездоровый румянец, глаза были красны от недосыпания и напряженной работы.
– Я искренне сожалею, – сказала Анника и протянула мужчине руку. – Бенни Экланд был живой легендой.
Мужчина кивнул, поздоровался и представился:
– Пеккари, ночной редактор.
– Он мог бы получить работу в любой столичной газете, ему много раз предлагали, но он всегда вежливо благодарил и отказывался. – Анника попыталась улыбнуться, чтобы замаскировать ложь, которую собиралась произнести. – Я хорошо его понимаю, – наконец пробормотала она.
– Хотите кофе?
Вслед за ночным редактором она прошла в комнату отдыха, крошечную клетушку, кухоньку, зажатую между редакцией субботнего приложения и отделом писем.
– Это вы сидели в туннеле, да? – В вопросе прозвучала констатация факта.
Анника коротко кивнула и сняла куртку. Пеккари тем временем принялся отмывать черный осадок со дна двух чашек.
– Какими же услугами вы собирались обменяться? – спросил Пеккари и поставил на стол сахарницу.
Анника недовольно ответила.
– В последнее время я много писала о терроризме. На прошлой неделе мы говорили с Бенни о взрыве на Ф–21. Бенни сказал, что у него есть некоторые интересные материалы на эту тему. В самом деле интересные – достоверное описание того, что тогда в действительности произошло.
Ночной редактор поставил сахарницу на стол и пожелтевшими от никотина пальцами вытащил кусок рафинада.
– Мы получили этот материал в пятницу, – сказал Пеккари.
Анника была удивлена до глубины души, она ничего не слышала ни о каких разоблачениях в какой-либо газете.
Пеккари бросил в свою чашку три куска сахара.
– Представляю себе, что вы сейчас думаете, – сказал он. – Но вы – акула и не знаете, как все происходит в провинциальных газетах. Бюрократы интересуются только Стокгольмом. Для них наши сенсации не более чем кошачье дерьмо.
«Неправда, – мысленно взбунтовалась Анника. – Это зависит от качества ваших материалов».
Прочь эти мысли. Она опустила глаза.
– Сначала я работала в «Катринехольмскурир», – сказала она, – и поэтому хорошо себе все представляю.
Пеккари удивленно вскинул брови:
– Тогда, значит, вы знакомы с Макке?
– Из отдела спорта? Конечно знаю. Это лицо газеты.
«Он был невыносимым алкоголиком еще в мое время», – подумала Анника, но ночному редактору предпочла солгать.
– Что вы собирались дать Эку? – спросил Пеккари.
– Часть моего исторического обзора, – быстро ответила она. – Прежде всего архивный материал – фотографии и текст.
– Все это можно найти в Сети, – заметил Пеккари.
– Это – нет.
– Так вы не хотите посмотреть его разоблачения?
Мужчина бросил на Аннику острый взгляд поверх края чашки. Она не отвела глаз.
– У меня много достоинств, но чтение мыслей к ним не принадлежит. Бенни позвонил мне. Как бы я иначе узнала о том, чем он занимался?
Ночной редактор достал из сахарницы еще один кусок сахара и принялся посасывать его, запивая кофе и раздумывая.
– Вы правы, – сказал он, смачно допив кофе. – Что вам нужно?
– Мне нужна помощь в поисках статей Бенни о терроризме.
