– Спуститесь в архив и поговорите с Хассе.
Все газетные архивы Швеции выглядят именно так, подумала Анника, а Ханс Блумберг выглядит как все архивариусы мира. Маленький, насквозь пропитавшийся архивной пылью человечек в серой кофте, в очках и с прикрытой начесанной прядью волос лысиной. На его доске объявлений красовался вполне ожидаемый реквизит – детский рисунок, изображавший желтого динозавра, поговорка «Почему я красивый, а не богатый?», календарь с какими-то абсолютно непонятными расчетами и надписью «Держись!».
– Бенни был настоящим чертом, упрямым негодником, – сказал архивариус, усаживаясь за компьютер. – Выставлял себя хуже чем грешником. Ни разу в жизни не видел человека, который бы столько писал – писал скорее много, чем хорошо. Знаком тебе такой типаж?
Он посмотрел на Анику поверх очков, и она не смогла сдержать улыбки.
– О мертвых плохо не говорят, – добавил Блумберг и стал медленно нажимать на клавиши компьютера. – Но разве это мешает нам быть честными?
Он заговорщически прищурился.
– Его смерть очень бурно обсуждается в редакции, – неуверенно произнесла Анника.
Ханс Блумберг вздохнул:
– Он был звездой редакции, любимцем руководства, профессиональным объектом ненависти, знаешь, этот парень плясал в редакции, когда получал трудное задание, и кричал: «Выщипывайте мою авторскую строку, сегодня вечером я бессмертен!»
Анника не выдержала и рассмеялась, она знала такого человека – его звали Веннергреном.
– Ну а теперь, прекрасная дама, скажи-ка мне, за чем ты охотишься?
– За серией статей Бенни о терроризме, в частности за статьями о взрыве Ф–21, написанными на днях.
Архивариус поднял заблестевшие глаза.
– Ага, – сказал он, – подумать только, красивые девочки вроде тебя начали интересоваться опаснейшими вещами.
– Милый дядюшка Блумберг, – парировала Анника, – я замужем и у меня двое детей.
– Да, да, – вздохнул он. – Уж эти мне феминистки. Тебе распечатки или вырезки?
– Пожалуй, лучше вырезки, если не затруднит, – ответила Анника.
Жалобно застонав, архивариус встал.
– С компьютерами все должно было стать намного легче, – негодующе проговорил Блумберг, – но не тут-то было. Двойная работа – вот что получилось из компьютеризации.
Он с головой залез в железный шкаф, бормоча: «Т… т… терроризм», а затем, тяжело сопя, вытащил из него несколько коробок.
– Вот, – сказал он через несколько секунд, отдышавшись, и с торжествующим видом извлек из одной коробки большой коричневый пакет. Прядь волос, закрывавшая плешь, упала на лоб, лысина блестела от пота. – Получите – терроризм по Экланду. Садись вон туда. Я работаю до шести часов.
Анника взяла пакет, открыла его вспотевшими от волнения пальцами и направилась к указанному столу. Вырезки были уложены в превосходном порядке. По заданному шаблону все рубрики были одинаковой величины, все тексты – одинаковой длины, все фотографии – одинаково малы. По тому, как жили и дышали газетные страницы, пестревшие кричащими и скромными заголовками, Анника уже очень многое поняла, ощутив, чего хотели добиться редакторы, какие сигналы посылали они читателям. Полнота картины, тщательная техническая обработка архива говорили и о том, как оценивались освещаемые события, насколько четко было определено место фотографий и текстов в общем потоке злободневных новостей. За организацией архива чувствовался высочайший профессионализм.
Ей надо, однако, отобрать только нужные вещи.
Вырезки были отсортированы по датам, самые последние находились сверху. Первые тексты подборки были опубликованы в конце апреля и касались пикантных деталей истории шведского терроризма. Среди прочих там была история о Мартине Экенберге, изобретателе и докторе философии, единственным удачным изобретением которого стали посылаемые по почте бомбы. В конце концов она обнаружила некоторые формулировки, которые она сама использовала в своих статьях на ту же тему, опубликованных несколькими неделями раньше. Было понятно, что Экланд вдохновлялся опытом коллег, сухо подумала Анника.
Она принялась листать вырезки. Многие материалы были старыми и неинтересными, но некоторые были ей совершенно незнакомы. С большим интересом она прочла о переполохе в Норботтене весной 1987 года, когда военные искали советские подводные лодки и диверсионные отряды русского спецназа, сутками обшаривая местность и переворачивая даже мелкие камушки. Пятнадцать лет в Норботтене ходили рассказы о том, как какой-то русский водолаз прострелил ногу шведскому офицеру. Пес офицера взял верховой след, сам офицер открыл огонь по зарослям кустарника, а потом в кустах обнаружили следы крови. Кровавый след тянулся до моря, где и исчез. Бенни Экланд очень интересно излагал слухи и россказни, но не делал попыток докопаться до сути, до того, что же произошло на самом деле. Выводы штаба разведки цитировались в статье очень скупо. Вообще, все было выдержано в духе того времени – дело происходило в восьмидесятые годы, – когда все было не так, как теперь. Расследования часто приводили к нелепым результатам. Это касалось и военных, которые якобы даже обнаружили в норботтенском фарватере фрагменты поврежденной русской подводной лодки.
Почти в самом низу стопки находилась статья, которую, собственно, и искала Анника. Там была действительно стоящая новость.
В конце шестидесятых годов в Норботтенской воздушной флотилии произошла замена старых разведывательных самолетов более современными истребителями-разведчиками типа «Дракон», писал Бенни Экланд. С этого момента на базе начался непрерывный саботаж в отношении новой техники. «Оружием» служили спички. Злоумышленники засовывали их в трубки Пито. Эти трубки, как тонкие копья, были уложены вдоль фюзеляжа и служили для измерения параметров наружного воздуха и атмосферного давления за бортом.
В то время накопилось достаточно сведений об организованных левых группах в Лулео, прежде всего о группировках маоистского толка. На них и возложили вину. Вредительство продолжалось, хотя ни один преступник так и не был задержан. Однако в статье была ссылка на нераскрытый источник, который утверждал, что действия хулиганов заложили основу для совершения более тяжкого преступления с Ф–21. Маоистский дракон разбудил какие-то силы, и их действия уже привели к катастрофическим последствиям.
После каждого полета, когда машина садилась, остатки масла сливали либо на землю, либо в специальные емкости. Сливали также все неиспользованное горючее.
Время совершения преступления – ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября – было выбрано не случайно. В тот вечер все машины флотилии выполняли учебный вечерний полет, а после посадки были оставлены на летном поле. Именно в это время террористы и нанесли удар.
Вместо того чтобы, как обычно, засунуть спичку в трубку Пито, преступники подожгли емкости со слитым горючим. Мощные взрывы произошли мгновенно.
По зрелом размышлении о печальной истории флотилии напрашивается мысль о том, что и за этим преступлением стояли те же левацкие группировки с той только разницей, что последняя выходка повлекла за собой смерть человека, писал Бенни Экланд.
Формулировка очень шаткая, но сама теория дьявольски интересна, подумала Анника.
– Я могу снять копию? – спросила она и взяла в руку статью.
Архивариус ответил, не отрывая глаз от экрана и не прекращая тюкать по клавишам:
– Нашла что-то стоящее?
– Да, нашла, – ответила Анника. – Этих данных я раньше не видела. Может быть, это надо напечатать повторно.
– Копировальный аппарат стоит на лестничной площадке. Если его хорошенько стукнуть, то он, может быть, заработает.
* * *
Мужчина бесшумно скользнул в черные ворота. Боль стихла, ее сменила сильная дрожь. Мысли его метались по промерзшим улицам.
С годами Лулео сжался и съежился.
Город его памяти, большой, надежный и уверенный в себе, заважничал, увлекшись мелочной мишурой и коммерцией.
Ночью эта самоочевидность отступала, становилась невидимой, словно ее и не существовало вовсе. Здесь не было больше силы. Стургатан была закрыта для движения автомобилей, превращена в продуваемую всеми ветрами детскую площадку, заботливо обсаженную карликовыми березами. Здесь, где люди должны были получать вознаграждение за труд, теперь потребители мучились своими страхами.
Проклятие свободы, подумалось ему. Тот чертов человек из Ренессанса, проснувшийся в одно прекрасное утро двенадцатого века во Флоренции и обнаружив капитализм, наверное, сел в кровати, обдумал возможности своего «я» и понял, что государство – это организм, которым можно управлять и манипулировать.
Он опустился на скамью возле библиотеки. Наркотическое опьянение постепенно проходило. Конечно, это плохо – неподвижно сидеть на таком холоде, но сейчас мужчина его не замечал.
Он захотел посидеть здесь и посмотреть на храм, на дом, где он основал свою династию. Нелепая уродливая пристройка на углу Безымянной улицы, один из его земных домов. Ярко освещенный изнутри, выкачивающий доходы – точно так же, как и тогда.
Но он не был нашим, он никогда не был нашим.
Мимо прошли две молодые женщины. Он видел, как они остановились у входа в вестибюль и принялись читать афишу культурной программы.
Наверное, там открыто, рассеянно подумал он. Наверное, стоит встать и пойти туда.
Женщины, встретившиеся ему в нескольких метрах от входа, мимолетно посмотрели на него, а потом отвернулись, заинтересовавшись чем-то другим в этом тесном мире. Мы его не знаем, притворимся, что вообще его не видим. В больших городах люди не замечают друг друга. Он считал, что последнее лучше.
Библиотека еще работала. Он остановился посреди вестибюля и открыл шлюз воспоминаниям, и они залили его, едва не лишив способности дышать. Время потекло вспять, ему снова было двадцать лет. Стояло жаркое лето, рядом была его девушка, его любимая Красная Волчица, которой удавалось такое, во что трудно было поверить. Он притянул ее к себе, вдыхая аромат медно-рыжих волос, и не смог удержать рыдания.
Внезапный сквозняк, пробравший его до костей, вернул мужчину в сегодняшний день.
– Что с тобой? Тебе помочь?
Какой-то старик дружелюбно смотрел на него.
Стандартная реплика, подумал человек и покачал головой, поперхнувшись невысказанной французской фразой.
Вестибюль блистал во всем своем претенциозном великолепии. Старик отвернулся и ушел в тепло, оставив мужчину наедине с доской объявлений: салон психологических консультаций, чтение Евангелий, концерт Хокана Хагегора и фестиваль феминисток.
Мужчина подождал, умиротворенность успокоила, погладила по волосам. Он неуверенно шагнул к внутренней двери, посмотрел сквозь ее стеклянное полотно. Потом быстро прошел через холл и вниз – к задней лестнице.
«О боже, – подумал он, – я здесь, я на самом деле здесь».
Он посмотрел на закрытые двери – на одну за другой, приглядываясь к тому, что за ними делалось. Он знал здесь все. Дубовые панели, каменную лестницу, телефонный коммутатор, скудное освещение. Он улыбнулся своей призрачной тени – молодому человеку, бронировавшему места от имени организации любителей рыбалки, а потом проводившему допоздна встречи маоистов.
Он правильно сделал, что приехал сюда.
11 ноября, среда
Андерс Шюман надел пиджак и выпил последнюю чашку кофе. Затянувшиеся сумерки превратили окно в неплохое зеркало. Андерс поправил воротник, глядя на свое отражение на фоне силуэта русского посольства. Он остался стоять, глядя в полутьму за окном, не в силах отвести от нее глаз.
«Наконец-то я там, – подумал он. – Не полезный идиот, а управляющий. На совещании руководства, которое начнется через четверть часа, его не просто выслушают, но выслушают с уважением».
Не эйфория ли это? Не самоуспокоенность? Не просто ли это ощущение удачи, приходившее всякий раз, когда он прикасался к документам и диаграммам?
Глаза в окне не отвечали.
– Андерс, – раздался в селекторе возбужденный голос секретарши, – к тебе идет Герман Веннергрен.
Шюман встал. День приближается к середине. Настала пора прихода председателя правления газеты.
– Мне очень все это импонирует, – сказал Веннергрен с характерной для него внушительностью, после того как обеими руками сердечно сжал руку Андерса. – Ты, случайно, нигде не прячешь волшебную палочку?
Все прошедшие годы председатель правления редко высказывался по поводу журналистики, но когда по итогам года оказалось, что доходы на четырнадцать процентов превысили ожидаемые по бюджету, а цифры показывали, что отставание от конкурентов сокращается, ему вдруг померещилась волшебная палочка.
Андерс Шюман улыбнулся и предложил шефу сесть. Веннергрен уселся на диван, теперь мужчины сидели рядом и смотрели друг на друга.
– Структурные изменения утвердились и начали работать, – сказал Шюман, изо вех сил стараясь не упомянуть своего предшественника Торстенссона, давнего приятеля Веннергрена. – Кофе? Может быть, легкий завтрак?
Председатель правления махнул рукой.
– Сегодня совещание будет коротким, так как у меня много других дел, – сказал он и бросил взгляд на часы. – Но у меня есть один план, который мне хотелось бы обсудить с тобой прямо сейчас, так как дело в общем очень важное.
Шюман выпрямился, оперся спиной на подушку и застыл в этой нейтральной позе.
– Насколько активны твои связи с объединением издателей Швеции? – спросил Веннергрен и принялся внимательно рассматривать свои ногти.
Шюман, сразу поняв, в чем дело, ответил, что редко имеет дело с этим объединением.
– Я заместитель руководителя, и это все, – сказал он.
– Но ты же в курсе того, что там происходит? Разговоры в кулуарах, коридорные интриги, закулисные игры и зацепки в разных сферах?
Веннергрен принялся шлифовать ногти о правую штанину, пристально глядя на Шюмана из-под кустистых бровей.
– Я никогда не имел опыта в таких играх, – ответил Шюман, чувствуя, что ступает на очень зыбкую почву. – Мне представляется, что с эффективностью этого учреждения есть свои… сложности. Хозяева газетного рынка – жестокие конкуренты, но им приходится встречаться, собираться и объединяться для решения многих жизненно важных вопросов. Такие отношения не могут быть простыми.
Герман Веннергрен медленно кивал, ковыряясь одним ногтем под другим.
– Ты все правильно понимаешь, – медленно произнес он. – «А-Прессен», «Боннье-Сферы», «Шибстед», среди прочих «Ёрн» в Гётеборге, «Аллеханда» в Нерике, «Йончёпингфаланген», и, как мы понимаем, множество этих воль должно в какие-то моменты становиться единой волей.
– Требование того, чтобы приоритетом руководства было снижение налога на рекламу и упорядочение финансовых проблем, – это вопрос, который – так или иначе – решается, – сказал Шюман.
– Да, – согласился Веннергрен, – это хороший пример. В штаб-квартире «Прессенс-хюс» уже существует группа, занимающаяся текущими делами, но окончательные решения принимает председатель правления.
Андерс Шюман выпрямился, чувствуя, как по его спине пробежал холодок.
– Возможно, тебе известно, что я являюсь председателем избирательной комиссии объединения издателей, – сказал Веннергрен и, оставив в покое ногти, положил руки на обивку дивана. – В середине декабря комиссия должна представить следующие предложения относительно состава нового руководства, и я склонен думать, что ты подходишь для должности председателя. Что ты на это скажешь?
Мысли, словно осы, роем закружились в голове главного редактора, распирая череп и извилины.
– Разве для этого не существует директоров, занимающих свои места?
– Не всегда, участвовать в этом могут и главные редакторы. К тому же я не хочу сказать, что тебе надо забыть про газету и стать исключительно председателем объединения. Возможно, все закончится печально, но я полагаю, что ты именно тот человек, который нам нужен на этом посту.
В мозгу Шюмана, на фоне жужжания ос, прозвучал предостерегающий звонок.
– Зачем? – спросил Андерс Шюман. – Не думаете ли вы, что я настолько легкомыслен, чтобы согласиться на руководство?
Герман Веннергрен шумно вздохнул, наклонился вперед и положил руки на колени, готовый встать.
– Шюман, – сказал он, – если бы я хотел посадить в кресло председателя флюгер, то не стал бы обсуждать с тобой этот вопрос.
Он тяжело встал. Было видно, что Веннергрен раздражен.
– Неужели ты не понимаешь, что все как раз наоборот? – сказал он. – То, что я имею на тебя виды, говорит лишь о том, что я хочу укрепить позиции публицистики нашей газеты в объединении. Именно так я вижу твою роль, Шюман.
Он повернулся и направился к двери.
– Не будем портить сегодняшнее совещание, – сказал он, открывая дверь.
Анника миновала поворот на аэропорт Лулео и поехала дальше, в направлении Каллаксбю. Пейзаж был абсолютно бесцветным – темные призраки голых деревьев, черно-белая земля, свинцовое небо. Белая поземка, пляшущая, подчиняясь беззвучному такту, над гладким серо-черным асфальтом. Термометр в салоне сообщал, что температура в машине одиннадцать градусов, а снаружи – минус четыре.
Она миновала схваченные морозом поля и бесчисленные низкорослые сосны, прежде чем доехала до поворота на базу Норботтенской флотилии.
Прямой отрезок пути до военно-воздушной базы был скучен и бесконечен, по обочинам не было видно никакой растительности, если не считать редких чахлых сосен. Дорога свернула немного вправо, и Анника сразу увидела заборы и ворота, большое караульное помещение, за которым угадывались дома и стоянки. Она сразу же почувствовала себя соглядатаем, шпионкой, выполняющей какое-то постыдное поручение. Сразу же за воротами стояли два военных самолета, один из них, как показалось Аннике, был «Дракон».
