Анника едва удержала желание положить руку ему на плечо.
– Он не упал возле футбольного поля?
Линус помотал головой и вытер нос тыльной стороной ладони.
– Нет, он остался лежать посреди дороги, – почти беззвучно произнес мальчик, – а машина тормознула так, что вспыхнули все стоп-сигналы. В это время я и увидел, какая это машина. Потом он дал задний ход, а Бенни лежал на дороге, и машина еще раз его переехала… лицо и голову… да, она проехала по голове.
Анника почувствовала, что сейчас ее вывернет наизнанку. Пришлось дышать открытым ртом.
– Ты уверен? – прошептала она.
Мальчик кивнул, и Анника увидела его волосы, торчавшие словно кисточки из густого желе.
– Потом человек вышел из машины, взял Бенни за ноги и оттащил к Рудному отвалу. Потом он отряхнулся, сел в машину и уехал в сторону Шёфартсгатан, к гавани.
Теперь Анника смотрела на мальчика совсем другими глазами. В ней боролись недоверие, отвращение и сострадание. Правда ли это? Если да, то какая же отвратительная! Бедный парень.
– Что ты сделал после этого?
Мальчик затрясся. Сначала задрожали руки, потом ноги.
– Я… подошел к Бенни. Он лежал около высокого забора и… Он был мертвый.
Мальчик обхватил себя худыми руками и принялся тихо раскачиваться из стороны в сторону.
– У него не было половины головы и половины лица, их размазало по земле, и спина была изломана. Ошибки быть не могло. Я все понял. Я пошел домой, но всю ночь не мог уснуть.
– И ты ничего не рассказал полицейским?
Он покачал головой и трясущейся рукой вытер слезы.
– Я сказал маме, что пришел домой без четверти десять.
Анника наклонилась вперед и неловко положила руку ему на колено.
– Линус, – сказала она, – то, что ты мне рассказал, очень страшно. Это просто омерзительно. Думаю, тебе надо рассказать это какому-нибудь взрослому человеку, потому что очень тяжело, просто нельзя носить в себе такой ужас.
Мальчик резко отодвинулся, сбросив ее руку со своего колена, и прижался спиной к стене.
– Вы обещали! – выкрикнул он. – Вы сказали, что не будете упоминать мое имя!
Анника беспомощно подняла руки.
– Ладно, – сказала она. – Я не собираюсь никому ничего говорить. Мне просто страшно за тебя. Я давно не слышала таких жутких историй.
Она опустила руки и поднялась.
– То, что ты видел, очень важно для полиции, чтобы выяснить истину, но это ты и без меня понимаешь. Ты умный парень. Смерть Бенни – не случайность, и ты единственный, кто знает это доподлинно. Ты согласен с тем, что убийца может спокойно уйти от ответственности?
Подросток упрямо смотрел на свои колени.
Аннике вдруг пришла в голову одна мысль.
– Тебе знаком… человек в машине?
Мальчик поколебался, сплетая и расплетая пальцы.
– Возможно, – глухо произнес он. Потом вдруг резко поднял голову и посмотрел Аннике в глаза. – Который теперь час?
– Без пяти шесть, – ответила она.
– Черт. – Мальчик вскочил со стула.
– Что случилось? – спросила Анника, когда он пробежал мимо нее на кухню. – Ты говорил, что, наверное, знаешь человека, сидевшего за рулем той машины…
– Сегодня моя очередь готовить ужин, а я еще и не начинал.
Он снова показался в дверном проеме.
– Скоро придет мама, – затравленно сказал он, – вам надо уходить, прямо сейчас!
Анника надела куртку и шагнула к Линусу.
– Подумай о том, что я тебе сказала, – произнесла она и попыталась улыбнуться.
Она оставила мальчика с грызущим чувством неисполненного долга.
Томас чувствовал, как в нем вскипает раздражение. Он стоял перед входом в детский сад и набирал на домофоне одну комбинацию цифр за другой. То же самое, что и вчера. Стоит как идиот и не может войти.
– Ты не знаешь код? – спросил он у стоявшего рядом сына.
Мальчик покачал головой.
– Нет, его всегда набирает мама, – ответил он.
Через секунду замок открыли изнутри. Вышла женщина лет сорока, ведя за руки двух сопливых трехлеток. Томас буркнул нечто вроде благодарности, придержал дверь перед Калле и вошел в вестибюль.
– Весело было ходить в детский сад, – мечтательно произнес мальчик.
Томас рассеянно кивнул и внутренне собрался. Каждый раз, входя в детский сад, он чувствовал себя инопланетянином. Его кожаная куртка, портфель и блестящий галстук являли слишком резкий контраст с тапочками и дешевыми кофточками нянечек и воспитательниц. Среди крошечных сапожек и лилипутской мебели он чувствовал себя неуклюжим великаном, потным и неуместным. Наверное, все дело в неумении общаться, в невозможности участвовать в контакте, установившемся между его детьми и персоналом. Он не мог рассуждать об одном и том же рисунке в течение десяти минут, его начинало распирать от нетерпения, он уже не понимал, что это – прекрасная Елена или кошка. Он не мог долго задерживаться на одной мысли, на одном действии.
Дочка сидела за столом и вырезала фигурки, когда он вошел в группу. Эллен делала рыбок и растения для своего моря.
– Помочь тебе одеться? – спросил он.
Она удивленно воззрилась на него.
– Я уже давно одеваюсь сама, – наставительно произнесла она, положила на место ножницы и бумагу и пошла к своему шкафчику – стройный человечек с маленькими ножками и неугомонными ручками.
На улице Флеминга они сели в автобус, и только после того, как он тронулся, Томас осознал свою ошибку.
– Я хочу начать играть в хоккей, – сказал Калле, пока Томас пытался отодвинуть в сторону какого-то пенсионера в коляске, чтобы не дать ему переехать Эллен.
Перед внутренним взором Томаса замаячила мрачная перспектива возить сына через центр города несколько раз в неделю.
– Ты не думаешь, что тебе слишком рано играть в хоккей? – спросил он.
– Вильям уже занимается в «Юргордене». Они говорят, что он уже переросток.
Боже милостивый, подумал Томас.
– Старушка, сиди спокойно, – сказал он дочери. – Мы скоро приедем.
– Я спотела, – сказала девочка.
– Надо говорить «вспотела», – презрительно изрек Калле. – Ты никак не научишься говорить.
Полкилометра до их квартала на Хантверкаргатан они ехали четверть часа. Калле два раза упал, когда шофер резко тормозил, не успевая проехать перекресток из-за пробки на улице Шееле.
Пот тек по спине Томаса, он вдыхал окись углерода и витавшие в воздухе вирусы и клялся себе плюнуть на все партийные дрязги и проголосовать за тех, кто пообещает разобраться с пробками в Большом Стокгольме.
– Мама дома? – спросила дочка, когда они наконец добрались до своего подъезда и проходили мимо соседней квартиры номер тридцать два.
– Мама в Норланде, – сказал Калле. – Она же вчера говорила.
– Мама дома? – снова спросила девочка, обращаясь на этот раз к Томасу. В голосе ее звучала неистребимая надежда.
Он посмотрел в ее такие доверчивые глазенки, на ее румяные щечки, на маленький рюкзачок. На мгновение ему стало нехорошо. «Что мы наделали? Какую ответственность взвалили на себя! Как можем жить с этим? Как выживут дети в этом дьявольском мире?»
Томас тяжело сглотнул, наклонился к дочке, снял с ее головы мокрую от пота шапочку.
– Нет, крошка, мама на работе. Она приедет завтра. На, возьми шапочку, а я открою дверь.
– Что у нас на обед? – поинтересовался сын.
– Лосятина с луком и запеченная картошка.
– Ням-ням, – облизнулась Эллен.
– Объеденье, – поддержал сестру Калле.
Из квартиры потянуло чем-то сырым и затхлым. Уличные фонари уже отбрасывали снизу желтый свет на штукатурку потолка. На улице сгущались сумерки.
– Калле, зажжешь свет?
Мальчик быстро переоделся, пошел на кухню, включил свет и электрическую печку. Анника заморозила обед в пластиковом пакете, чтобы они могли разогреть его в микроволновой печи, но Томас предпочитал традиционно разогревать еду в духовке.
– Можно нам поиграть в компьютере, папа?
– Если сумеете сами его включить.
– Ура! – закричал сын и бросился в библиотеку.
Томас сел к столу и принялся просматривать газету, которую не успел прочесть утром. Новый теракт на Среднем Востоке, биржа покатилась вниз, лекарства продолжают дорожать. Он почувствовал, что неприятный запах стал сильнее.
Томас отложил в сторону газету, поднялся и осмотрелся.
Когда он открыл шкафчик под кухонной раковиной, в нос ударило тухлятиной.
Рыба.
Он сразу вспомнил, что вчера утром Анника говорила ему о рыбном супе. Преодолевая подступившую к горлу тошноту, он заглянул в шкафчик, но в этот момент зазвонил мобильный телефон. Томас закрыл крышку, хорошенько ее придавил и поспешил к телефону. Звонила коллега из областного совета.
– Я получила из типографии брошюры, – сказала София Гренборг. – Я понимаю, что ты в отпуске, но мне кажется, захочешь на них посмотреть.
В голове словно забулькало шампанское.
– Господи, да что же такое случилось, что ты звонишь? Само собой, мне надо посмотреть. Вы не можете прислать мне пару экземпляров на Хантверкаргатан?
Он вернулся на кухню и открыл окно, чтобы выветрить отвратительный запах.
– Ага, – задумчиво произнесла София, видимо записывая. – Это Кунгсхольм, не так ли?
Он продиктовал Софии код двери, чтобы передать его курьеру.
– Звонили из департамента, – продолжала София. – Крамне интересуется, нельзя ли перенести встречу на более ранний срок, например на завтрашнее утро.
Томас выглянул в окно, посмотрел на двор. Придется пропустить теннис.
– Нет, – сказал он. – Моя жена в отъезде и вернется только завтра после обеда. Встречу лучше всего провести в ближайший понедельник.
– Он дал понять, что не намерен ждать до понедельника, – сказала София. – Мы можем провести встречу без тебя?
Мысль о том, что его отшвырнули в сторону, сначала изумила Томаса до немоты, а потом оскорбила.
– Нет, – торопливо сказал он, – нет-нет, Анника приезжает около пяти, так что встречу можно провести часов в семь.
– Отлично, я – за. Увидимся завтра вечером.
Он сел, держа в руке телефон. Сквозь щель приоткрытого окна доносился шум дувшего во дворе ветра.
Опять этот департамент. Новый проект на самом деле получился удачным. После обсуждения на местах, которое имело оглушительный успех, он получил право свободно выбирать задания для объединения муниципальных советов.
Ведь именно Анника считала, что он должен заняться политикой, несмотря на все связанные с этим опасности. Можно, конечно, взяться за более престижные вещи, но она видела дальше, оценивала возможные перспективы.
– Ты должен желать большего, – сказала она однажды своим обычным несентиментальным тоном. – Зачем заниматься пустой болтовней в муниципальных советах с их никчемными проектами, если у тебя есть шансы завязывать массу полезных контактов выше?
Так он ввязался в открытую политику и в те опасности, какие она за собой влекла.
