– Если это было покушение на должностное лицо при исполнении, то довольно глупое, – заметил он своим фирменным непроницаемым тоном. – Я умею ставить щиты, и вам это известно.
Я застыла, прижав ладони к щекам.
– А вот нечего кричать, – злорадно заявила Варенька.
– О господи, я… – Я отмерла и бросилась ощупывать исправника, сама не понимая, что делаю. – Я не хотела, я…
Когда мои ладони заскользили у него по груди поверх кителя, мне показалось, будто он перестал дышать. Показалось, наверное, потому что в следующий миг он уверенно перехватил мои запястья.
– Глафира Андреевна. Я цел. Совершенно цел.
Вот только в голосе его не осталось ничего от обычной сдержанности, и простые, вроде бы совершенно невинные слова будто осязаемые прошлись по коже, вызвав мурашки. Я застыла, глядя в его глаза. Появилось в них что-то… темное, манящее. А большие пальцы его рук погладили кожу на запястье там, где бьется пульс. Сердце замерло на миг, а потом понеслось вскачь.
– Кирилл Аркадьевич… – выдохнула я.
Он выпустил мои руки, отступив на полшага, и я тоже качнулась назад. Щеки горели.
– Рада, что вы целы. И прошу прощения. Я… – Я прокашлялась. – Испугалась и…
– Не стоит, – промурлыкал он, глядя мне в глаза. – Сильные эмоции могут быть опасны… для мага.
Показалось мне, или пауза перед последними словами была чуть дольше, чем надо?
– Вы правы. Мне нужно научиться себя контролировать.
– Не стоит. Мы оба знаем, что я могу себя защитить.
Как-то очень двусмысленно это прозвучало. Как-то… словно если бы рядом с нами не было никого, он бы теряться не стал и…
Господи, у меня совсем мозги расплавились! Или я заразилась от Стрельцова, который везде разврат видит.
– Мне действительно нужно контролировать… – Я помедлила. – Эмоции. С вашего позволения, господа. Не буду мешать вам спасать из заточения Марью Алексеевну.
– Конечно, – кивнул Стрельцов. – И я помогу высохнуть Сергею Семеновичу. Ему с его молнией такое едва ли доступно.
Я чуть не брякнула про электролиз воды на водород и кислород, но вовремя прикусила язык. Действительно пора убираться отсюда, и без того наговорила.
Я подхватила Вареньку под локоть и потащила прочь.
Но что вообще происходит? У меня фантазия разыгралась или исправник перестал изображать статую командора и начал… со мной заигрывать?
Граната на него так повлияла?
Или тот поцелуй не был… случайностью?
Господи, какой бред у меня в голове! Я же не Варенька чтобы верить в случайный поцелуй. Как и во внезапно вспыхнувшую страсть.
Но поди пойми этого человека. То целует так, что коленки подгибаются, то делает лицо кирпичом. То взвивается из-за «разврата» на ровном месте. То, вот…
По запястьям пробежали мурашки там, где их погладили пальцы Стрельцова. Удивительно нежно. Как будто не я только что на него наорала.
– Катенька умрет от зависти! – ворвался в мою и без того кипящую голову щебет Вареньки. – В столице никогда не случится ничего подобного!
– И слава богу, – буркнула я.
Он поцеловал меня после того, как я на него наорала из-за Заборовского. Сейчас мы сцепились из-за юбок, и я снова не особо выбирала выражения.
– Ты только подумай, какой получится роман! Да за него все журналы передерутся! – она возвела глаза к небу и торжественно произнесла: – «Смерть не страшна, когда умираешь за тех, кого любишь» – подумал он…
– Твой кузен случайно не мазохист? – вырвалось у меня.
– Что? – оторопела Варенька.
Я застонала, хлопнув себя по лбу. Нашла, что спрашивать, и, главное, у кого! Но все же не удержалась.
– Ему нравится, когда на него орут?
Варенька рассмеялась.
– Покажи мне хоть одного человека, которому бы это нравилось!
Полкан, который все это время трусил рядом, гавкнул, будто соглашаясь с ней. Обогнал нас, развернувшись, поставил лапы мне на живот, заглядывая в лицо и виляя хвостом. Будь он человеком, я бы сказала, что он хохочет вовсю.
И правильно делает. А мне стоит перестать пытаться влезть в чужую голову и заняться своей, а то чушь всякая мерещится.
– Мне нужно сейчас же все это записать, пока все чувства свежи! – не унималась графиня.
Я тряхнула головой, будто это могло убрать из нее посторонние мысли – но получилось только вытрясти крошки копорки.
– А я думала, нам сейчас же стоит умыться и переодеться. – я демонстративно приподняла испачканный в присохшей грязи подол.
Варенька сбилась с шага. Оглядела себя.
– Почему никто не придумал магию очищения? Пока я вожусь со всем этим, от вдохновения и следа не останется.
– А еще нужно немедленно послать за Иваном Михайловичем и попросить Анастасию Павловну приехать, как только сможет.
Варенька хлопнула себя по лбу, оставив грязное пятно.
– О! Мне так стыдно! Я совсем забыла…
Я прибавила шагу. Хватит глупых фантазий, пора вернуться в реальность. А реальность… Грязь в волосах. Запах плесени, въевшийся в одежду. Ноющая от тряски по местным дорогам спина.
Варенька засеменила следом.
– Конечно же, я немедленно напишу им обоим, пока ты распоряжаешься насчет воды и всего остального!
Да. Распорядиться. Позаботиться о пчелиной семье. И кто должен заниматься похоронами? А еще нужно расспросить мальчишек – вдруг кто что-то видел. Исправника они побаиваются, как побаиваются любого начальства, но могут сказать мне. А могут и не сказать…
В пятнадцать можно позволить себе витать в облаках. Но мне не пятнадцать. К счастью.
Хотя… возможно и к сожалению.
Я распахнула дверь в кухню.
– Стеша! Акулька! Немедленно ведро кипятка и пару ведер холодной воды ко мне в уборную!
Девчонки вытаращились на меня:
– Барышня, что с вами! – не выдержала Акулька.
– Вы будто из могилы восстали, – добавила более простодушная Стеша.
– Жива, здорова, и слава богу, – отрезала я. – Все вопросы к господину исправнику, он расскажет, если сочтет нужным.
Девочки переглянулись – было очевидно, что исправника они расспрашивать не будут. Значит, придется мне узнать у него официальную версию происшедшего, и рассказать слугам, пока не пошли сплетни, будто я в самом деле из могилы восстала.
И это как раз когда стоило бы держаться от него подальше!
– И пошлите мальчишек натаскать и нагреть еще воды. Господину исправнику и управляющему.
– Так это… они скажут, что неча тут командовать, не сама барыня… – начала Стеша.
Акулька поддакнула ей.
Так…
– Где они сейчас? В людской?
Девочки кивнули.
Что-то я явно упустила. Девчонки крутятся весь день как заведенные, еще и коровы сегодня добавились. А мальчишки прохлаждаются, потому что традиционной мужской работы – в поле, или в мастерской, в доме не так много. Ну вот со старыми колодами разобрались, и то мед сожрали, и не факт, что мне их потом лечить не придется. Конечно, их наняли «на побегушки», но они тоже быстро приспособились. Легконогий и шустрый Кузька мотается туда-сюда, а остальные? Баклуши бьют?
– Передайте им, что я так велела. – сказала я.
Акулька шагнула в коридор, я – за ней, радуясь, что у легких туфелек нет каблуков. Девочка обернулась, я прижала палец к губам. Она кивнула.
– Барыня велела воды натаскать, нагреть и господам в комнаты принести. – сказала она.
В людской вяло зашевелились.
– А почем нам знать, что это барыня велела, а не ты придумала? – протянул Антошка. – Воду таскать – это бабская работа.
– Барыня гневаться будет, – попыталась вразумить их девочка.
– Грозиться-то она грозится, да руки не поднимает, – фыркнул Кузька.
Я отодвинула Акульку и встала в дверях. Полкан протиснулся у моей юбки и зарычал.
Я обернулась к девочке.
– Ступай, милая. Делай, что велено.
Видно было, что девчонка умирала от любопытства, но ослушаться не посмела. Дождавшись, пока шаги стихнут я по очереди оглядела парней. Глаз не поднял никто.
– Вон из моего дома. Все пятеро. – я не стала повышать голос, но в наступившей тишине он был отчетливо слышен. – Скажете, что я выставила вас за непослушание. Еще скажете, что завтра… нет, послезавтра вечером я буду судить старосту за то, что посмел мне вредить, и весь мир выставил в невыгодном свете, как его представитель. Гонцами побудете напоследок, чтобы от вас хоть какой-то толк был. У вас пять минут… – ах, да. – Даю вам время собраться, пока я схожу за деньгами и отсчитаю змеек, сколько причитается каждому.
Даже если мне придется снова самой таскать воду и просить девчонок научить меня доить корову, даже если мне не удастся найти в деревне больше ни одного работника, терпеть такое я не намерена.
– Получите свою плату, и чтобы духа вашего здесь больше не было. Белоручки мне не нужны.
– Да какие же мы белоручки? – взвился Кузька. – Мы просто бабскую… – он осекся под моим взглядом.
– Полкан, присмотри за ними, – велела я, выходя.
Пес уселся в открытых дверях людской, внимательно глядя на мальчишек.
– Добрехались? – тихо сказал Данилка. – Бабская работа им неладна, теперь никакой не будет. А я из-за вас, дураков, теперь от отца березовой каши получу.
– Сам дурак, – огрызнулся Антошка. – А ежели такой умный, беги, сам воду таскай. Можешь еще юбку надеть.
Раздался звук удара, вскрик.
– Цыц! – прикрикнул самый старший, Митька.
– Проснулся! Раньше надо было командовать! – не унимался Данилка. – А я и правда, дурак, что вас послушал.
– Да ладно, барышня добрая, – подал голос Кузьма. – Падем в ноги, так и простит.
– Она уже один раз простила, другая бы за вчерашнее всыпала по полной. – прогудел Федька.
– Ага, простила, штраф назначила, да на кухню отправила. – судя по тону, кухня возмутила Антошку куда больше штрафа.
– Цыц! – повторил Митька. – Не буду я за вас, бестолочей, просить. Сами языком мололи, сами и отвечайте…
Дослушивать я не стала, пошла в кабинет за деньгами. Внутри что-то противно зудело – как всегда бывает, когда не получается найти подход к ученику. И неважно, что эти пятеро – мои работники, а не ученики, подростки есть подростки. Кузька – глуп от природы или привык подчиняться всем, кто старше и сильнее, не разберешь. Такие всегда «как все», или подпевают самому громкому. С Антошкой – сложнее. Похвастаться нечем, кроме как умением дерзить, а быть крутым хочется, вот и строит из себя борца с системой. Будь у меня больше времени…
Но времени не было, зато работы было выше крыши.
Когда я вернулась с деньгами, Кузька попытался бухнуться мне в ноги.
– Барышня, я все понял, помилосердуйте! Батька так выпорет, что я неделю сидеть не смогу!
– Встань и не унижайся, – отрезала я. Выложила на стол пять столбиков медных монеток.
– Забирайте и убирайтесь. Полкан, проводи.
Пес гавкнул – не зло, но парни подпрыгнули, все пятеро, и потянулись к столу за деньгами. У Кузьки дрожали руки.
