Я вышла во двор.
Как бы то ни было, людям нужна вода. А к Северским съезжу сама, вот только копорку из волос вычешу, и придумаю, где взять штаны, не исправника же раздевать.
Я хихикнула дурацкой двусмысленности, сбросила в колодец ведро.
А вот и исправник, легок на помине. Если он и устал, вытаскивая из погреба Марью Алексеевну, то никак этого не показывал. Как и того, что совсем недавно едва не погиб героем – кажется, теперь я никогда не смогу этого забыть.
Марья Алексеевна держалась за его локоть. Шла она неспешно, но не хромала, уже хорошо. И платье сухое, похоже, генеральша тоже вспомнила про магический фен. Гришин и Нелидов двигались следом.
– Вы оставили без присмотра… – я осеклась, не зная, можно ли говорить вслух про труп. Тем более, что мальчишки тоже вышли из дома и понуро тащились к воротам. Полкан сопровождал их. Судя по тому, как бодро крутился его хвост, пес наслаждался развлечением.
– Я осмотрел колоду, вы можете спокойно пересаживать пчел, если дело не терпит, – сказал Стрельцов. – Поставил охранку, все равно Иван Михайлович должен…
Он осекся, когда я начала крутить ворот.
– Глафира Андреевна!
Я подпрыгнула от его тона и украдкой осмотрела себя – неужто опять юбка задралась. Нет, все в порядке.
– Зачем вы таскаете тяжести, если есть работники!
– Уже нет, – я пожала плечами. – Я их выставила. За лень и глупость.
– Понял. – Стрельцов оттер меня плечом и сам взялся за ворот.
Мальчишки переглянулись. Исправник перелил воду из колодезного ведра.
– Куда нести? В кухню?
У меня отвисла челюсть. Парни смотрели на исправника так, будто на его месте появился медведь, говорящий человеческим голосом.
– Дурак ты, – прошипел Данилка. – Исправник-то точно юбку не наденет.
– Ваше сиятельство, и вы, Глафира Андреевна, не по чину вам. – влез Гришин. – Я натаскаю, хоть разомнусь, а то весь день сиднем в коляске просидел.
– Мы натаскаем! – воскликнул Митька. – Барыня, простите дураков. И воду натаскаем, сколько надо, и хлев вычистим, и… – он сглотнул. – И коров подоим, если надо.
– Ты за всех говоришь, или за себя одного? – спросила я.
Митька внимательно оглядел остальных. Все закивали.
– Ведра – вот. Где бочка знаете.
Мальчишки рванулись к колодцу, толкая друг друга локтями, будто боялись, что я передумаю.
– Кузьма! – окликнула я.
Он замер, будто вкопанный, побелел.
– Поди к Варваре Николаевне, возьми у нее две записки, к Северским и к доктору. Седлай лошадь. И вперед, одна нога здесь – другая там.
Мальчишка умчался.
– Антошка.
Парень поставил ведро.
– Ты мужскую работу хотел? Иди, конюшню вычисти. А завтра с Герасимом в лес пойдешь, доски тесать.
Парень коротко глянул на исправника. Опустил глаза.
– Как прикажете, барышня. – он поплелся к конюшне, пнув по дороге камень.
А чем занять на завтра остальных, чтобы некогда было баклуши бить, завтра и подумаю, и так голова кругом идет.
Глава 3
Что мне нужно сделать прямо сейчас? Отправить всех приводить себя в порядок? Хотя исправник, зараза этакая, выглядит, как всегда, безукоризненно. У меня – подол в грязи, голова чешется от копорки, волосы растрепаны. А он – будто с портрета сошел, и копорка в его темных волосах не видна совершенно. Везет мужикам – проснулся, побрился и уже красавчик.
О чем я думаю вообще?
Людям надо помыться. Отдохнуть. Поесть.
О господи! Иван Кузьмич! Как же я забыла про землемера! Обедом его накормили – вместе с нами, спасибо настойчивости Марьи Алексеевны. Но как теперь отправить его домой? Лошадь понадобится посыльному, да и Герасим еще не вернулся из леса, чтобы побыть кучером. И…
Мне остро захотелось сесть на землю, прямо здесь, у колодца. И разрыдаться – в этот раз не давая выход пережитому страху, а просто так. С воплями «я девочка, я не хочу ничего решать, и пусть оно само все как-нибудь обустроится!».
Жаль, что такую роскошь могут позволить себе только те, кому действительно не приходится ничего решать.
– Марья Алексеевна, в моей уборной горячая и холодная вода, вы можете расположиться там вместе с Варенькой, чтобы привести себя в порядок. Я скоро подойду и помогу вам, чем смогу. – Я обернулась к мужчинам. – Господа, кипяток должен быть в ваших комнатах, с холодной водой мальчишки сейчас разберутся. Гришин, вас не затруднит позаботиться о себе самостоятельно? Кипяток в кухне, через стену от нее прачечная, там тепло и удобно. Девочки пока подготовят ужин…
– Гришин мне понадобится на некоторое время, – вмешался Стрельцов. – А потом, с вашего позволения, я бы присоединился к подготовке ужина, и закончил то, что начал утром. Я не сильно задержу трапезу – нужно лишь обжарить мясо на решетке над огнем.
– Если все так просто, можно поручить это девочкам. Вы наверняка устали, день был долгим.
– Что вы, такое блюдо требует… деликатного обращения. – Он улыбнулся краем рта, и я зарделась.
Он стоял слишком близко, и пахло от него не пылью и потом, как должно было быть после такого денька, а чем-то терпким и свежим. Я опять совершенно не к месту вспомнила, как он накинул на меня китель в самом начале нашего знакомства и мне на миг показалось, что он может защитить меня от всего. А там и до воспоминания о поцелуе…
Так. Вроде бы граната прилетела в погреб, а не мне по голове. Почему мне опять мерещится в его интонациях нечто двусмысленное?
И, кажется, не только мне. Марья Алексеевна едва заметно приподняла бровь, а потом широко улыбнулась с видом «давно бы так».
Или она просто улыбается каким-то своим мыслям, а я слишком много о себе возомнила. Впору каяться отцу Василию в грехе гордыни.
На пасеке труп, а я забыла послать за священником!
У меня затряслись руки, то ли от усталости, то ли от растерянности, то ли… Нет, не оттого, что эта зараза все еще слишком близко! Я прикрыла глаза, собираясь с мыслями.
– Глафира Андреевна, вы сейчас упадете. Позвольте вам помочь. – Стрельцов подхватил меня под локоть.
Теперь и у Нелидова взлетели брови. Коснуться барышни мужчина мог только в танце или помогая слезать с лошади, или выбраться из кареты. Но просто так взять под руку…
Кажется, и на эту статую командора граната подействовала слишком сильно. Я высвободила локоть.
– Спасибо за заботу, Кирилл Аркадьевич, я справлюсь. И буду вам очень признательна, если вы займетесь лапами… в смысле кухней. Конечно, такому ревнителю приличий, как вы, это не к лицу…
Еще как к лицу, пропади оно все пропадом! Неужели только сегодня утром я любовалась его ловкими движениями?
– Но этим вы действительно, – я выделила голосом это слово, – поможете.
– Конечно, я займусь кухней. В исключительных обстоятельствах можно позволить себе исключения из правил приличий. – Он слегка наклонился, будто делясь секретом. – Особенно когда речь идет об исключительной барышне…
Гришин закашлялся.
– …которая не падает в обморок при виде трупа.
За спиной загрохотало. Я подскочила. Данилка стоял на крыльце, разинув рот и выронив ведро – оно-то и загремело по ступенькам.
– Ну что ж, Кирилл Аркадьевич, вы напугали мальчишку.
Вряд ли напугал, скорее удивил и взбудоражил.
– Вам теперь и объяснять моей дворне, что за труп на пасеке и как он там оказался, – закончила я, прежде чем самым позорнейшим образом отступить подальше.
– Савелий Кузьмин, сбежавший управляющий Липок, прятался на пасеке в омшанике, – сухо, будто читая рапорт, сообщил в пространство Стрельцов. – Когда мы его там обнаружили, попытался сбежать. Пес схватил его за руку, Савелий потерял равновесие и ударился о край улья. Разбил голову насмерть.
Глаза Данилки округлились. Он перевел взгляд с меня на исправника, снова на меня, будто пытаясь понять, не шутим ли мы оба.
– Можешь посмотреть, если хочешь, – разрешила я. Мальчишки всегда остаются мальчишками. – Только не трогай: там магия, зашибет. А потом беги к отцу Василию, скажи, у нас покойник.
Я обернулась к Стрельцову – теперь, на приличном расстоянии, это казалось безопасным.
Что за дурь в голову лезет!
– К слову, господин исправник, а кто должен его хоронить, по окончании всех следственных действий?
– Если у покойного не обнаружатся родственники, то хозяин земли, на которой он найден.
– Вот только этого не хватало для полного счастья, – вырвалось у меня. А следом, сама собой – дедова присказка: – Господи, прости мою душу грешную.
– Не волнуйтесь, Глафира Андреевна, Господь, кажется, простил вам куда большие грехи, – улыбнулся Стрельцов.
Я вскинулась, но Марья Алексеевна подхватила меня под локоть.
– Пойдем-ка в дом, Глашенька. Денек выдался тот еще, всем передохну́ть надо.
– Главное, чтобы не передо́хнуть, – пробурчала я.
И будто накаркала. Марья Алексеевна одолела пять ступенек и остановилась, вцепившись в перила. Губы ее посинели, лоб покрыли крупные капли пота.
– Бесовы ребра, – прошипела она.
Смотреть, как она судорожно обрывает вдох, было невыносимо. Я протянула руку, чтобы генеральша могла на нее опереться.
– Сама, – мотнула головой она.
Еще шаг. Еще. Каждый, кажется, давался тяжелее предыдущего.
– Я позову мужчин, чтобы они помогли, – мягко сказала я.
– Нет! – Марья Алексеевна охнула. – Не годится… в мои года… поклажей быть.
Не могу сказать, что я ее не понимала. Такой деятельной даме хуже некуда – оказаться обузой. С другой стороны, к ее возрасту пора научиться себя беречь, это в юности кажется, что здоровье и молодость вечны.
– Хорошо, – согласилась я. – Тогда хотя бы не торопитесь. Сломанные ребра – как осколки стекла, чем активней двигаются, тем сильнее травмы. Дышите неглубоко, если получится.
Марья Алексеевна кивнула.
– И лучше будет, если вы одной рукой обопретесь на мое плечо, другой – на перила, – продолжала я. – Вам будет немного полегче подниматься.
– Раздавлю, – криво улыбнулась она.
– Спорим, не выйдет? – фыркнула я. Взяла ее руку и положила себе на плечо. Она перенесла часть веса, сперва осторожно, потом уже не церемонясь.
Ох… нелегкая это работа – служить опорой для весомой дамы.
Ничего, справлюсь. Сама я пока с ног не валюсь и равновесие удержу. Будем подниматься медленно и аккуратно. Торопиться нам действительно некуда, а второго падения с лестницы генеральша может и не пережить.
– Вот так, – подбодрила ее я. – Потихонечку. А то что я буду делать без ваших мудрых советов?
– Ой, лиса… – Она хихикнула и опять охнула.
– С кем поведешься, – хмыкнула я в ответ.
Я все же надеялась, что Стрельцов нас догонит и сменит меня под благовидным предлогом, но, видимо, разговор с подчиненным вышел долгим. Осторожно, ступенька за ступенькой, мы одолели лестницу без посторонней помощи. Постояв с полминуты наверху, я качнулась в сторону комнаты Марьи Алексеевны, но она снова мотнула головой.
– В уборную. Мыться.
– Может, вы ляжете, а я принесу воду и помогу?
– Нет! – воскликнула она, и нам пришлось постоять, пока она отдышится.
– Прости, милая, – сказала она наконец. – Свекровка моя вторая после удара пять лет лежала. Пять лет как полено, одни глаза жили. С тех пор Господа молю, чтобы прибрал к себе разом, не мучая ни меня, ни тех, кому со мной возиться придется. Лучше уж в гробу оказаться, чем себя и других так мучить.
– Понимаю, – негромко отозвалась я. – Я сама этого очень боюсь – что болезнь сделает меня совершенно беспомощной.
Я дала ей время осмыслить мои слова и продолжила:
