– Давай, – говорит тетка. – Быстро.
– Я…
– Быстро.
Я опускаю колготки вместе с трусиками и сажусь на горшок. Моча выплескивается на пол. Я встаю с мокрой попой.
Я не знаю, что делать.
– Дурак, – говорит тетка. – Вытирай.
– Как? Я…
– Я тебе покажу как.
Она надвигается на меня большой серой тучей:
– Поднимай руки. Быстро.
Я послушно поднимаю руки. Тетка снимает с меня новенький свитер – весь белый, пушистый, очень мягкий, а на груди серый зайка и оранжевая морковка.
Вчера я целый вечер смотрел, как мама довязывала свитер. Я очень люблю зайку и веселую морковку. Зайка совсем такой, как кролики у бабушки.
– Вытирай, – говорит тетка и сует мне в руки свитер. – Быстро.
Я не знаю что делать. Группа молчит.
– Давай, – говорит тетка. – Быстро.
Я подтягиваю трусики и колготки на мокрую попу. Становится теплее. Наклоняюсь и начинаю вытирать свитером лужу. Когда я был маленький, я любил помогать бабушке Тасе, маминой маме. Я умею мыть полы.
– Быстрее, – говорит тетка.
Я начинаю плакать. Группа не смеется.
– Сидите тут. – Тетка поднимает горшок и уносит в туалет.
2
Ее нет долго-долго. Мне так кажется.
Тогда я выхожу из нашей комнаты, иду к шкафчикам, нахожу свой шкафчик с клубничкой и начинаю одеваться. Надеваю зеленые теплые штаны. Надеваю беленький свитер, который очень противно пахнет. И зайчик серенький пахнет противно. И морковка. Достаю из валенок и надеваю шерстяные носочки из козьей шерсти, которые связала бабушка Саша, папина мама. Она всегда вяжет мне носочки и передает посылкой – каждый раз больше на размер, чем я на самом деле. «На вырост». Бабушка Саша каким-то чудесным образом знает, что я расту. Повязываю шарф. Надеваю шапку, шубу, застегиваю. У меня коричневая шуба из медвежьей шкуры. Я тогда еще не знаю, что шубка сшита из наших коричневых кроликов, которые у бабушки Таси растут, поэтому я очень горжусь, что буду сильный, как мишка. Влезаю в валенки. Надеваю варежки. Забираю свою лопатку из шкафчика. Смотрю, ничего ли не забыл. Я все-все забираю – и лопатку снег копать, и мишку Топтыгина. Дверь не открывается. Но я с разбегу бухаюсь в дверь еще раз, и она открывается. В тамбуре я отыскиваю свои санки – они с самыми веселыми планочками. Открываю дверь на улицу.
Солнце уже взошло.
На улице очень-очень красиво. Синие сугробы выше моей головы. За крышами домов, из высокой трубы, в кремовое небо поднимается ярко-розовый столб дыма. Я спускаю санки с крыльца, берусь за веревочку и шагаю к маме в институт. Снег очень громко скрипит. Как бабушкин крахмал. Навстречу проходит детсадовский кот – под ним снег не скрипит. Кот принюхивается, что-то мне мяучит, здоровается, потом идет по своим кошачьим делам. Я машу ему вслед, открываю калитку, отлепляю примерзшую варежку от железа и топаю по улице.
Мимо торопятся взрослые, они идут по своим взрослым делам и совершенно не обращают на меня внимания. По улице едут машины, пыхая морозным выхлопом. Я иду к маме. Я хорошо знаю дорогу.
Мне четыре с половиной года.
3
…Маме звонят из детсада через полчаса. Сообщают, что меня нет. Мама начинает очень кричать. Потом звонит на рабочий телефон папе. Папа не начинает кричать, он говорит маме, чтобы сидела у рабочего телефона, а сам бежит из Второго, секретного, корпуса, который спрятан за заводским забором в лесу. Папа до моего рождения был пограничником, поэтому он бегает очень быстро.
Он очень взрослый. Ему двадцать девять с половиной лет, вот сколько!
Папа прибегает в детский сад, видит, что нет санок, и сразу понимает, что я ушел. Ему надо понять, куда я ушел. Папа берет заведующую за грудки, та пытается объяснить, что произошло. Папа был пограничником, а пограничники очень быстро думают. Он понимает, что я очень обиделся и ушел за помощью, а раз у меня нет ключей, то я прямо сейчас иду к маме на работу, потому что к папе меня не водили. Тогда папа куда-то бросает заведующую и быстро бежит в сторону института.
Солнце поднимается над домами, и все вокруг очень нарядное, как на новогодней открытке. Розовый снег громко скрипит под его ногами. По улице едут машины, выдыхая клубы белого пара. Люди на тротуарах прыгают в стороны – так быстро бежит мой папа. А на полпути к институту – он все точно рассчитал – папа видит меня. Я иду правильной дорогой, в санках едет мой Топтыгин и держит лопатку.
– Привет, – папа останавливается, наклоняется и упирается руками в колени.
– Привет, – отвечаю я, ничуть не удивившись.
Разве папы может не быть рядом, когда тебе грустно?
– Пошли к маме?
– Пошли.
Я подаю ему руку в варежке. Потом снимаю. Папина рука очень горячая. От папиной головы идет пар.
– Пап…
– Что?
– Надень шапку, холодно.
– Хорошо, сынок.
– Ты меня нашел, да?
– Я тебя нашел, сынок.
– Все хорошо?
– Все классно, сын.
Действительно, это классный день. Самый классный.
И совсем не холодно.
Старые газеты
1
– Бабушка?
– Что, сынок?
– Ба, ты куда смотришь?
– На небо.
– А что ты там видишь?
– Будет мороз.
– А как ты это увидела? Весна. Весна же, бабушка. Так тепло днем.
– А посмотри сам. Что видишь?
– Вечер. Закат. Звезды.
– На дом бабушки Зины посмотри.
– Телевизор смотрят.
– На крышу посмотри.
– Дым из трубы идет.
– Как дым идет?
– Ровно.
– Как ровно?
– Ну… Вверх ровно.
– А еще что на небе видишь?
– Звезды. Месяц.
– Да, сынок. Звезды, месяц, и дым вверх идет. Ночь будет ясной. А ясной ночью, сынок, мороз опускается. Ладно, засыпай. Давай тебя поцелую. Я тебя люблю.
– И я тебя люблю, ба.
2
– Гриша. Гри-и-иша… Гришенька…
– А? М-м-м…
– Гриша, просыпайся, сынок.
– Бабушка, что случилось?
– Все хорошо. Нужна твоя помощь.
– Моя! Бабушка! Помощь?! А куда! А я сейчас! Давай, я быстро! Ты очень дождись! Бабушка, ты не видела, куда я колготки повесил?! А, вот! Бабушка! А мы вместе в ночь пойдем, да?! А что мы будем делать?!
– Не скачи, сынок. Вот, надень свитерок. Там холодно.
– Бабушка! А у нас будет приключение, да?! А что мы будем делать?!
– Помидоры будем спасать, рассаду, которую высадили вчера.
– Ба!
– Что?
– Ба, а вчера – это уже не сегодня? Сегодня уже не вчера?
– Да, сегодня уже новая ночь.
– А у мамы с папой тоже ночь? Да? А ты что наденешь?
– Дедушкино пальто.
– А дедушка не замерзнет? Он на дежурстве, да?
– Он будет утром идти, уже будет тепло, солнышко поднимется, все согреет, все будет хорошо, но нам идти надо сейчас.
3
Дверь веранды раскрывается, свет улетает до забора Грибанихи, потом бабушка выключает свет.
Сначала слепну, потом глаза привыкают – и проявляется ночь. Все как днем, как будто сильно зажмурился от солнца, только месяц на небе. Далеко на углу светит фонарь – желтым пятном, – над землей собирается туман, только стылый, глухой, гулкий какой-то. Будто зимой на стекло дохнуть, потом можно буквы писать, как бабушка учила. А тут – туман. Туман низко лежит, не выше заборов.
А высоко-высоко, там, где спутники, там – звезды. Колючими иголочками. И сбоку месяц – острым, колючим, очень ярким серпом. Такой же острый серп, как у бабушки, только зубчиков нет и светится ярко-ярко. А у бабушки рука – шершавая и теплая. Бабушкина рука всегда шершавая и теплая – потому что много работает и много любит. А над нашей крышей, из нашей трубы, – дым. Дым вверх поднимается и тоже светится. И у бабушки Вали, и у деда Зиновия, и у Васильчуков – над всеми хатами дымы поднимаются высоко-высоко. И тоже будто светятся.
– А почему мы идем в сарай?
– Газеты возьмем, сынок.
– Старые?
– Да, старые газеты.
– Это же твои старые газеты, да?
– Да, сынок.
– Твоя «Учительская газета»? Ты ее уже всю прочитала? Всю-всю?
– Да, сынок. Всю.
