Подходит какая-то тетка, английскими булавками прикалывает мне на спину номер Жорки Сырникова. А я не бегун. Вообще. Мне КостьКостыч сказал прийти на всякий случай, так, мебелью, если что – «трешку», для общегородского зачета. А тут – «пятерка» за город.
– Я тебя уколола?!
– Что?
– Мальчик, ты что?
– Что?
– Ты меня слышишь?
– Нет.
– Ты очень странный мальчик.
– Наверное.
А я ночь не спал. Я уже месяц не сплю. Прошлой ночью третья пара в физматшколе затянулась, лязгавший, колченогий (или колчеколесый?) автобус мучительно вонял бензином, поздним вечером каждая раскаленная капля из крана падала кипящей ртутью на воспаленное содержимое моей пустой башки, и еще в субботнее утро КостьКостыч из телефонной трубки со своим «Филиппов, приходи, ты нужен на соревнованиях» – «Но я…» – «Просто побудешь. Для массовости. Я тебя прошу».
Если КостьКостыч просит – а он меня терпеть не может, – значит, что-то случилось.
Значит, надо позарез.
Эх… Но – «Надо, Федя, надо».
– Мальчик!
– Что?
– Как твоя фамилия? Я в стартовый протокол запишу.
– Филиппов. Нет, два «пэ».
– Мальчик!
– Что?
– Ты что стоишь?! Иди на старт!
– А куда?
– Вон, сразу за девятыми. Да не туда! Ты какой-то очень странный мальчик.
– Да.
Я смотрю вслед уходящей физкультурной тетке и вздыхаю:
– Возможно. Пожалуй.
2
Какое же все-таки потрясное лето…
Лес дышит после дождей, ландыши гудят комариным воем: «М-м-м-я-а-а-со!» Отстаньте, черти, я невкусный, я токсичный, я полночи грыз несходящиеся ряды[32 - Ничего страшного, это всего лишь начала математического анализа.] по методичке…
Сосны дышат. Синее-синее небо. Белые облака. Белыми рядами. Несходящимися последовательностями.
– Ты новенький?
Какие у нее удивительно серо-зеленые глаза…
Глаза цвета бесконечности.
– А?
– Ты что, новенький? Я тебя раньше не видела. Ты из седьмой? Я тебя в седьмой видела.
– Нет. Я в седьмой писал олимпиаду по физике. Или по биологии. Или по литературе. Или по химии. Не помню. Я из одиннадцатой.
– Так у вас Жора… Георгий бежит. Ты не знаешь, где он?
– Жора не пришел.
– Не пришел… Вот как… А я с девчонками бегу. У нас старт сейчас. Вы бежите через пятнадцать минут. Ты чего?
– Что?
– Ты чего так на меня смотришь?
– Извини.
– Ты такой странный. А ты «пятерку» из двадцати выбегаешь?
– Выбегаю? Не знаю.
– Ты что, никогда не бегал?!
– Нет. Я тут случайно.
– Вот ты чудак… Случайный. Ну ладно, случайный, иди.
– Что?
– Иди, твой старт во-о-он там.
– Хорошо.
Рядом такие лбы, мама моя родная. Дышат. Спортивные. Ноги как у футболистов, с квадратами мышц. Смотрят сквозь меня, не замечая. Ну да, я дохлый. Знаю. Я уже месяц не сплю. Я все знаю о бессоннице. Я все знаю о кипящей ртути. Я могу рассказать о каждой молекуле, обжигающей мои глаза, я живу внутри пульсирующего океана кинетической энергии, я чувствую, как электричество течет по проводам моих нервов, Рихман мне брат родной, Тесла любимый дядька, Эйнштейн – как раз вчера Палыч разбирал на лекции Лоренцево сокращение пространства-времени – мы выли от восторга! Или позавчера? Или неделю назад? Я наизусть помню все иллюстрации учебника Фейнмана. Палыч говорил, что мистер Фейнман крут, чертяка; что Фейнман любит возить на своем олдсмобиле самых симпатичных аспиранток. Он крут, мистер Фейнман, как круты все настоящие физики…
3
– На старт! Внимание! Марш!
Ну, что ж… Иттить надоть. Только как же… Сердце толкает отравленную бессонницей кровь. Главное, держать дыхание, держать дыхание, держать дыхание – как отец учил.
Отец говорит, что настоящий лейтенант должен уметь довести любого любителя самоволок до состояния изумления. Пограничники – они такие. Отцовы друзья звонили три дня назад – с Днем пограничника поздравляли. Тетя Юля Серова очень плакала, кричала в трубку маме, вспоминала, как папу, и Толю Серова, и всех-всех, всю маневренную группу подняли по тревоге, и мы с Машкой тоже поднялись по тревоге, только мы были в животах – я в мамином, а Машка Серова была в животе тети Юли, и весь Биробиджан не спал и ждал, повторится ли Даманский,[33 - Даманский и Жаланашколь – тщательно забытые кровавые боестолкновения на советско-китайской границе в 1969 году.] – ведь опять ушла по тревоге маневренная группа, опять и опять…
Дыхание. Дыхание держать. Вдох-раз-два, выдох-три-четыре. Вдох-раз-два, выдох-три-четыре. А она хорошенькая – эта, которая о Жорке спрашивала. Не просто так спросила. Эх… Как олененок. Глаза серые, высокая. Или зеленые? Ее, кажется, Аня зовут. Жорка как-то трепался, мол… Не хочу думать об этом. Жорка любит трепаться. Вдох-раз-два. Выдох-три-четыре. Бесполезно. Сердце не держит. Бок печет. Печенка со мной не согласна. Хоть ложись и помирай, так больно. Кровь отравлена. Организм зашлакован. Да, я читал в «Сайнтефик Американ»[34 - Scientific American – в советское время читать американские журналы в оригинале – это нормально.]. Папа приносит с работы. У них вся пресса свежая, им Первый отдел[35 - Первый отдел (устар. советск.) – жаргонное название маленькой службы КГБ СССР в каждом серьезном конструкторском бюро или институте, отвечавшей за сохранность секретов, безопасность разработчиков и организацию технической разведки. Не путать со Вторыми отделами – «представителями заказчика», или военпредами.] дает – инженеры должны быть в курсе. Настоящие инженеры всегда круты. У отца друзья хиппуют – на работу в костюмах-«тройках» ходят.
Обязательно французский одеколон. У отца любимый – диоровский «Жюль»[36 - «Жюль» – имеется в виду Jules: советские инженеры, их жены и любимые ценили ароматы Christian Dior.].
Когда отец возвращается из Тюратама, наша хрущевка наполняется запахами пустыни, волчьих шкур, человеческой усталости и «Жюля». Сейчас отец опять улетел. Он все время там. Говорит, что скоро «птичка»[37 - «Птичка» – жаргонное название «Бурана». Если трепаться о «птичке», можно было заслуженно получить проблемы не только с Первым отделом (см. выше).] полетит…
– Дорогу!
– Что?
– Дорогу, мля!
– Звиздуй.
– Ты че, пацан?!
– Беги давай, чемпион.
– Ну ты попал, ботаник!
– Звиздуй давай…
Чемпион двадцать седьмой школы больно толкает меня в плечо и вырывается вперед, оставляя на хвое четкие следы каких-то импортных кроссовок. Ага, как же. Вдох-раз-два, выдох-три-четыре. Вдох-раз-два, выдох-три-четыре. Держать дыхание. Держать дыха… Во рту солоно. В глазах красно. Уже весь разогрелся до понятной сухости, голова печет. Чемпион бежит впереди. Сильный, как лось, через лужи только так машет.
…Лесной кросс. Деревья стоят малахитовыми колоннами, как в Исаакии. Здесь душно – недавно дождь прошел, но вода впиталась. Отец рассказывал, что дед все приговаривал: «Летом ведро воды – ложка грязи, осенью ложка воды – ведро грязи». Дед знал, что говорил. Дед классный. Жаль, упал, сердце оборвалось в пустоту…
Сердце вылетает уже. Блин, паршиво. Дыхание сбилось. Надо как-то перетерпеть, а кислорода нет. Надо обмануть датчик углекислоты, встроенный в нас природой. Отец говорит, что мы настроены на углекислоту и не чувствуем азот, что при аварии на азотной станции человек продолжает дышать азотом и засыпает, розовенький, как младенец, без всякой синевы удушья. Раз-вдох, два-выдох, раз-вдох, два-выдох… На тропинке следы кед и кроссовок – кое-где маленькие, возле луж, – девочки бежали. Потом мы. Красная футболка лося в десяти метрах впереди. Господи! Это что?! Елки-палки… Сзади топот – мимо проносится стая. Все пацаны. Ах ты ж…
4
– Эй, ты что? Что… Что случилось?
– Проваливай!
– Ты чего хромаешь?
– Вали отсюда!
– Давай помогу.
– Вали, я сказала! Чем ты мне поможешь?!
Аня сдерживается. Аня почти не плачет. Аня терпит. Правый бок весь в грязи.
– Ты поскользнулась?
– Я первая шла! Понимаешь?! Я первая шла, ну надо же! А тут эта коряга! Вон там… Я перескочила, а корень сыграл, блин! Беги давай! Чего вылупился?!
– Покажи ногу.
– Ты с ума сошел?!
– Покажи. Здесь болит? Пошевели ступней.
– Ай!
– Не реви. Шевелить можешь, значит, перелома нет. Лодыжка опухла, растяжение. Ахилл цел.
– Без тебя знаю, умник! Ты чего не бежишь?! Догоняй их, ты что?!
– Не хочу.
– Ты же за Витькой шел, я видела. Ты же вторым шел, он же чемпион города! Ты же можешь!
– Стой спокойно, я расшнурую.
– Дурак. Отвали.
– Сама дура. Рот закрой, комары залетят. И так жрут. На, веткой маши. От меня тоже отгоняй.
– Ты зачем футболку рвешь, придурок?!
– Забинтую туго. Терпи, коза, а то мамой будешь.
– Ну ты придурок… Ты всегда такой?
– Да. Всегда. Я всегда зануда и придурок. Комаров отгоняй.
– Ты где так бинтовать научился?
– Бабушка научила. Портянки мотать. И бинтовать голеностоп тоже. Она в немецком госпитале в оккупацию работала. Днем немцев лечили, ночью партизан. На Украине.
– То-то я слышу, ты говоришь не по-нашему.
– Неправда. У меня ленинградский акцент.
– А у меня бабушка из Ленинграда.
– Понятно.
