– А вот как раз поэтому, – кивнула на зажатую в ладони грушу ведьмочка, а потом швырнула ее в открытую форточку. – Это хорошо, что она у тебя просто невкусной получилась, а не ядовитой. Вот станешь профессиональной ведьмой – тогда пожалуйста. И ведь я-то купилась, такой она у тебя аппетитной с виду вышла.
Катя выглянула в окно: не ушибла ли кого-нибудь результатом ее колдовства «сестренка»? К счастью, мимо дома никто не проходил, и только она решила объяснить ведьмочке, что нельзя кидаться предметами из окон, как тут же подумала, что и сама не знает, чего нельзя, а что можно делать с ее новыми способностями.
– Катерина! – взволнованно выдохнула она. – А есть еще какие-нибудь правила в колдовстве? Или запреты?
– Навалом! Нельзя из ничего сделать что-то. Правда, суперпрофи могут что-то сделать даже из воздуха, но таких единицы. Еще, например, ничего нельзя изменить в себе. Впрочем, это не правило и не запрет – такое в принципе не получится. Нельзя заставить кого-то влюбиться в себя или, наоборот, приказать разлюбить… Ну, тебя это вроде пока не очень волнует. Убивать, разумеется, нельзя. Даже если очень хочется. И вообще, все колдовские действия, направленные на других людей, не очень-то поощряются. Их можно применять лишь в самых крайних случаях.
– Но ведь сегодня, во время драки, и был крайний случай, разве нет? – вспомнила вдруг Катя. – Почему же ты не воспользовалась колдовством?
– Потому что это было бы нечестно, – буркнула «сестренка». – Они-то колдовством не пользовались.
– Но их было больше!
– Все равно нечестно.
– А скажи-ка, – пришла вдруг Кате неожиданная мысль, – если я захочу что-то изменить в тебе, это будет считаться изменением себя самой или нет?
– Хочешь поскорей от меня избавиться? – фыркнула Катерина. – Ничего не выйдет. Ты – это я. И наоборот.
– И все же.
– Изменить – вряд ли, – неохотно пробурчала ведьмочка, – но можно временно заблокировать.
– Ты хочешь сказать, я могу по своей воле избавиться от тебя?
– Временно! И не совсем избавиться, а лишь сделать так, чтобы я ничего не видела твоими глазами, не слышала твоими ушами – короче, потеряла доступ к твоим органам чувств и всему прочему в твоем теле.
– И к мыслям? – воодушевилась Катя.
– И к мыслям. Но учти, все это у тебя легко получится, если я сама этого захочу! Иначе – вряд ли. Я буду сопротивляться, а поскольку силы наши равны, то…
– Но тогда я не вижу смысла. Разве ты этого захочешь?
– Почему нет? Разные бывают случаи. Например, ты станешь целоваться с парнем. Что я, не понимаю, что мне тогда лучше исчезнуть?
– Я не собираюсь ни с кем целоваться! – вспыхнула Катя.
– Это ты сейчас не собираешься, – хмыкнула «сестренка». – Наперед не зарекайся. И вообще, – решила она разрядить обстановку, – вдруг мы, например, захотим во что-нибудь поиграть!
– Поиграть? С тобой? Интересно, во что?
– Ну, не в пинг-понг, конечно. Например, в карты.
– В карты играть нехорошо! Мама против, чтобы я играла в карты.
– Ну и зря. Карточные игры здорово развивают соображалку. Я ведь не на деньги предлагаю играть.
– Все равно лучше не надо.
– Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся. Есть и другие занимательные игры. Вот, мы с папой любим играть в буриме.
– Я знаю только буррито… – наморщила лоб Катя. – Это такая мексиканская лепешка с начинкой, вроде бы.
– Ты, я смотрю, совсем темная! Буррито – да, лепешка, а буриме – поэтическая игра.
Катя даже не стала обижаться на «темную», так ее заинтересовало это буриме.
– Поэтическая? Ты что, умеешь писать стихи?
– А ты будто нет?
– Ну-у… – замялась Катя.
– Баранки гну! – хмыкнула «сестренка». – И потом, буриме – это же не стихи, а так, баловство.
– Ты объясни наконец, как играть в это буриме!
– Вообще, буриме – это когда даются конечные слова каждой строки, в рифму, разумеется, а ты должна эти строки заполнить. Но мы с папой играем немного по-другому. Берем широкую полоску бумаги и договариваемся, о чем будем писать, иначе, если каждый о разном, – ерунда выходит. А потом пишем по очереди. Тот, кто начинает, пишет две первые строчки четверостишия, заворачивает бумагу, чтобы было не видно, а на отвороте пишет только последние слова строчек. Второй придумывает две следующие строчки, чтобы они были в рифму этим словам, и пишет начало нового четверостишия. Заворачивает, выписывает слова, передает листок первому – и понеслось в том же духе, пока не надоест или бумажка не кончится.
– И что?
– Так ведь прикольно же получается! Уржаться можно.
Почему-то Кате не очень в это верилось. Но попробовать хотелось. Она вырвала из тетради листок, сложила его вдоль и разорвала на две полосы. Одну отодвинула, вторую положила перед собой и взяла ручку.
– О чем будем писать?
– Предлагай.
Катя задумалась. Обычно она сочиняла стихи о природе, о всяких там цветочках, птичках, котятках, но предлагать подобное ведьмочке было как-то неловко. Тем более та вдруг сдавленно гыгыкнула – подслушала, видать, ее мысли.
– Э! – топнула Катя. – Не подслушивай! Кстати, как, ты говоришь, тебя можно заблокировать?
– Ну, просто представь, будто меня выключаешь. Только сейчас-то зачем? Это во время игры будет нужно.
– Тогда не смейся!
– А если смешно? Цветочки, котята…
– А о чем тогда писать? О несчастной любви?
– Нет у тебя никакой несчастной любви, не выдумывай. И счастливой тоже нет. Давай о каком-нибудь событии напишем. Например, как мы заколдуем этот город.
– О событии? – задумалась, пропустив слова про город, Катя. – У меня же в следующую субботу, тринадцатого сентября, день рождения! Давай напишем, как мы пригласим друзей, будем праздновать, веселиться и все такое?
– Давай! – поддержала ведьмочка. – Люблю день рождения! У меня он тоже, кстати, тринадцатого сентября.
– Я догадалась, – хмыкнула Катя. – Давай, прячься, я тебя выключаю и начинаю писать!
– Только потом включить не забудь!
Катя представила, как она запирает в темные глубины сознания свое «второе я», и тотчас же почувствовала, что и впрямь осталась одна. Тогда она отбросила с глаз челку, взяла ручку, покусала ее кончик, воздев глаза к потолку, и вскоре вывела на полоске бумаги:
Позовем друзей на праздник,
Будет весело потом
Она завернула листок, написала на сгибе «праздник», чуть ниже «потом» и выпустила «из заточения» Катерину. Та сразу приказала:
– Расслабься и подчиняйся моей воле!
Катя расслабилась. Конечно, ей было слегка тревожно, но все-таки она успела за прошедшие сутки понять главное: ее «сестренка» никогда не станет делать подлостей.
А потом мир вокруг нее погас. Катя продолжала мыслить, но больше ничего-ничего не чувствовала, не видела и не слышала. Это было совсем не то, как лежать, скажем, глухой ночью с закрытыми глазами, там все-таки ощущалось и свое дыхание, и тепло одеяла, и мягкость подушки, да и слышались какие-нибудь скрипы, шорохи, шелест листьев за окном… Сейчас же у нее вовсе не было тела, и окружало ее настоящее Ничто – без цвета, вкуса, звуков и запахов.
Но испугаться по-настоящему Катя не успела. Все ощущения вернулись к ней столь резко, что она даже подпрыгнула на стуле.
– Что, круто? – гыгыкнула «сестренка».
– Жуть! – с восторгом ответила Катя.
– Ладно, выключай меня снова.
Катя «выключила» напарницу и посмотрела на листок. На новом сгибе стояли два слова: «чаем» и «смех». Что ж, похоже, ведьмочка не стала шкодничать, решила и впрямь написать хороший, добрый стишок.
Нужные строчки пришли в Катину голову быстро:
День рожденья отмечаем,
Как всегда, мы лучше всех.
Она подумала и начала новое четверостишие:
Скажем мы потом ребятам,
Как их рады видеть тут.
Загнула написанное, выписала «ребятам» и «тут» и предоставила ход Катерине. Теперь пребывание в «небытии» она перенесла легче, даже почувствовала в нем некоторые плюсы – ничего не отвлекало от мыслей. Пожалуй, этим можно будет иногда пользоваться – например, при обдумывании сложных проблем. Какие выгоды еще можно извлечь из такого состояния, Катя придумать не успела – ее снова выбросило в реальность.
– Давай, завершай стих, – сказала Катерина. – Листок кончается.
Катя заблокировала «сестренку» и посмотрела на полоску бумаги, от которой и впрямь остался лишь небольшой хвостик. Сверху, на сгибе, значилось: «книжки» и «букет». Финальные рифмы нашлись сразу:
Да, девчонки и мальчишки,
Вы друзья нам, спору нет!
Катя выпустила на свободу свою вторую проекцию и стала разворачивать листок. «Сестренка» почему-то гыгыкнула.
– Ты чего? – удивилась Катя.
– Я? Нет, ничего. Интересно просто, что получилось.
Кате тоже было интересно. Хотя, как она полагала, там вряд ли могло получиться что-то смешное. Веселое – может быть, про день рождения все-таки, но не смешное же. Во всяком случае, сама она в этом стишке ничуть не хохмила, да и Катерина, судя по словам, что она предлагала ей для рифмы, – тоже.
Катя развернула лист, разгладила его ладонью и начала читать. Не успела она дойти до третьей, «чужой», строчки, как ведьмочка снова гыгыкнула, теперь уже не сдерживаясь, а потом и вовсе заржала. Катя поспешно побежала глазами вниз по строчкам. До нее не сразу дошел смысл написанного, настолько не вязалось оно с ее ожиданиями. Катя собралась возмутиться, но стала читать дальше и… сначала невольно фыркнула, а потом, не удержавшись, тоже стала хохотать. Она еле дочитала стишок до конца, с каждой строчкой разражаясь новыми взрывами смеха.
В комнату заглянула мама.
– Катюша, ты чего?
Катя не смогла ей ответить – она хохотала так, что из глаз текли слезы.
Мама заметила лежавший перед дочерью листок, взяла его и стала читать. Ее глаза становились все больше. Дочитав до конца, она лишь ахнула:
– Катя, ты не заболела?
Затем мама перечитала стихотворение еще раз, нахмурилась и отбросила лист, словно тот был какой-то гадостью:
– Не вздумай никому это показывать. А лучше – порви. И скажи наконец, что с тобой происходит?
Катя перестала смеяться и теперь лишь тяжело дышала.
– Мама… Но это же просто так… Шутка. Я больше не буду.
– Очень несмешная шутка, – сказала мама, направляясь к двери. – Над друзьями так издеваться нельзя.
Когда мама вышла из комнаты, Катя подняла с пола листок и перечитала написанное еще раз:
Позовем друзей на праздник,
Будет весело потом –
Всех гостей мы передразним,
Моськи вымажем тортом,
Обольем горячим чаем,
Разревутся – вот уж смех!
День рожденья отмечаем,
Как всегда, мы лучше всех.
Скажем мы потом ребятам,
Как их рады видеть тут.
