Деловая какая.
Вся в мать.
– Пойдем, Владь. Я тебе ласскажу здесь все, – заходит в свои владения. – Это плащадка, мы здесь гульяем.
– Ясно, – иду следом.
– А зимой с голок катаемся, зопу молозим.
– Чего? – усмехаюсь.
– Ой, – она поворачивается и зажимает рот крохотными пальцами. – Так няня говолила.
Господи, с кем ребенку приходилось работать?..
У двери останавливается. Ждет. Открываю перед ее кнопкой-носом, куда деваться?
– Здесь надо обувь снять. – Снова сует мне зайца. – А тебе можно бахилы.
Вставляю по очереди ноги в специальный аппарат. Вот до чего техника дошла! Помню, обувь снимал, когда еще за дочкой в детский сад приходил. Случилось это, правда, раза два за все время. Вечно то в наряде, то в командировке – не до того обычно было. Служба.
Пахнет здесь, кстати, вкусно. Детством и котлетами.
По светлому коридору в нашу сторону направляется женщина. Вроде бы приятной наружности. Только макияж отталкивающий, но, может, у них тут сегодня утренник?.. И она играет водяного, к примеру.
– Здравствуйте. – Если бы у нее было сорок зубов, я бы лицезрел все без стоматологического зеркала – вот такая у нее широченная улыбка. – Эм…
– Владислав, – сухо представляюсь.
Она сканирует мой внешний вид и особое внимание уделяет зайцу в руках. Будто бы умиляется.
– Разделась? – спрашиваю у Маши.
– Дя. Здлавствуйте, Валвала Серлгеевна.
– Здравствуй, Машенька. Ты… сегодня с кем? – играет черными тонкими бровями.
– Это мой Владь. Сейчас с ним буду ходить… Воспитатальньица, – шепчет мне, когда та скрывается за дверью группы. – У-у-у… Глымза.
– Маша! – пытаюсь быть строгим.
Там шумно – пиздец. Уши закладывает.
Осматриваюсь на предмет безопасности. На входе в детский сад сидит охранник, который даже документы мои не спросил. И хоть повсюду камеры, а на стене замечаю тревожную кнопку – этого вовсе недостаточно.
– Вот мой. С киской. – Маша в отличном настроении идет к шкафчику. – Я сейчас пелеоденусь. Ты пока ласпишись там, – кивает на письменный стол, расстегивая пуговицы пальто.
– Как скажешь.
Рассудительная какая.
Нахожу в списке Побединскую Машу, расписываюсь, а затем слежу, как она, сидя на полу, аккуратно складывает кофту и надевает белые колготки с вишенками. Мать явно на нее наговаривает, заработалась совсем, не видит дальше своего носа.
Расслабляюсь окончательно и складываю руки на груди.
– Застегни, пажалста, – Маша поворачивается ко мне спиной и убирает кудри.
Сажусь на корточки и тянусь к собачке на платье. Следом волосы поправляю.
– Спасибо, Владь. – Снова идет к шкафчику, шмыгая носом. – Сейчас еще ласчешусь.
Я заглядываю в группу. Там штук десять таких же, как наша, головорезов. Носятся по кругу, словно им механизм в одном месте завели.
– Нравится тебе тут, Маш?.. – скучающе спрашиваю.
– Да. Только меня Ломик обижает.
– Ломик? Это какой?
– У него волъосы темные, – Маша шумно дышит, пока застегивает лакированные сандалии с бантами. – И синяк на щеке. Это я поставила, – гордо вытягивается.
Разглядываю детей повнимательнее, пока не нахожу побитого.
– Очкарик?
– Оч-ка-лик, – Маша медленно повторяет, словно пополняя свой словарный запас.
Твою мать. Ну нет.
– В смысле тот, который в очках? – исправляюсь, но поздно. – Так давай поговорю…
– Не надо. – Маша закрывает шкафчик и разворачивается ко мне. Смотрит на меня глазами своей матери. – Я уже взлослая. Сама лазбелусь.
Задирает четырехлетний подбородок чуть ли не выше лба.
– Ну смотри. Давай тогда, до вечера, – прощаюсь как со взрослой.
Свобода!.. – вот что чувствую.
Одинокий хнык звучит как спусковой крючок.
– Владь!!! – слышу крик сзади и… следом такой силы трехэтажный рев, будто где-то неподалеку плотину прорвало.
Обернувшись, изумленно смотрю на Машу, заливающую раздевалку слезами. Нижняя губа надулась, рот приоткрыт. Зрелище не для слабонервных.
– Ой, Машенька. Снова плачешь? – выглядывает из группы абсолютно спокойная Валвала-стальные нервы. – У нее часто бывает, – говорит уже мне, приветливо улыбаясь.
– Не хочу! – орет только что рассудительный, счастливый ребенок.
– Все в порядке, – успокаивает воспитка. Главное – меня. – Вы уйдете, и она сразу успокоится.
Подхватив Машу на руки, тащит ее в группу, а я сощуриваюсь, пристально наблюдая.
– Не хочу в садик… Владь… Не хочу…
– Сейчас мы с тобой завтракать будем, – сюсюкает Валвала.
– Владь, хочу домой. Не хочу… Владь. Пожалста!
Не выдерживаю. Хрен знает почему.
Города брал. В Хасавюрте как-то месяц на одной воде держался. Все терпел, даже в плену, твою мать.
А тут ни хрена. Сердце дерет.
Залетаю в группу, отбираю дитя у воспитки и тащу обратно в раздевалку. Маша замолкает и только всхлипывает, пока пальто на нее натягиваю.
– Поехали.
Глава 10. Влад
– Что значит «она не захотела»? – шипит мадама в трубку.
Голоса на заднем плане стихают. Так, будто она выходит в отдельный кабинет и закрывает за собой дверь.
Обернувшись, рассматриваю все еще красное лицо, надутые губы и насупленные брови. Маша крепко обнимает своего тряпичного зайца и сладко дрыхнет.
Машину обойти не успел – она уже в отруб. Настрадалась, бедная.
– Ну, так что? – напоминает о себе начальница.
– Я просто не смог, – признаюсь в срыве операции. – Маша верещала так, будто я продавал ее в Бангладеш.
– Боже. Какой еще Бангладеш?
– Это страна такая в дельте рек Ганг, Мегхна и Брахмапутра, – даю географическую справку. – Практически со всех сторон окружена Индией. Является самой густонаселенной, на один квадратный километр там больше тысячи человек. И детям там непросто…
– Владислав Алексеевич, зачем вы это мне рассказываете? – снова сквозь зубы произносит начальница.
– Так вы сами спросили… про Бангладеш.
Она часто дышит.
Очень часто…
Наводит на мысль…
– Быстро верните Машу обратно в сад, Отец, – угрожающим тоном требует.
– Как я это сделаю? Она спит.
– Что значит «спит»? Включите видеосвязь! – рявкает.
Да твою мать.
Нажимаю на кнопки и зависаю – челюсть отваливается, потому что начальница вместо кружев надела белый пиджак, а вот губы…
Губы она накрасила ровным ярко-красным.
В анабиозе провожу какое-то время.
Молча наблюдаю, как Тореодоровна, словно рыба на берегу, хватает воздух и шлепает губами, будто задыхается. Не сразу понимаю: это вовсе не глюк, это я случайно отключил звук. И пусть так было идеально, но приходится воротить голос начальницы обратно.
Жму на перечеркнутый рупор.
– Вы издеваетесь? – глядит на меня горящими глазами.
– Нет, простите.
– Где Маша?
– Вот, – показываю и снова навожу камеру на себя. – Говорю же – спит.
Смотрим друг на друга. Федерика вдруг смущается.
– Я вас предупреждала, что она бывает капризной. – Поправляет волосы.
– Капризная – это когда ребенок ногой топает, а она орала так, будто ваша средняя дочь привела ее на сеанс экзорцизма.
– Владислав Алексеевич, вы преувеличиваете. Маше четыре года. У нее слабая психика.
– А мне чуть за сорок, а проблемы те же. Плюс бессонница.
Взгляд с экрана становится строже.
– Мне придется ввести штрафы за срыв дисциплины у детей. Это важный момент, который я всегда стараюсь соблюдать.
– Ладно уж. Разберемся.
– И пожалуйста, не опаздывайте за старшими детьми. У меня сегодня ответственное совещание, я не смогу быть на связи несколько часов.
– Не опоздаем.
С Серегой, в период службы за особую любовь к азиатской культуре получившим позывной «Азиат», мы встречаемся в бильярде. От монголоидов у бывшего сослуживца ровным счетом ни-че-го. Высокий рост, косая сажень в плечах, светлые волосы и рыжая борода. Вот такой вот Азиат. Нетипичный.
