– Если бы не ты, Макс, батя бы меня сразу вычислил. Обычно он заранее звонит, предупреждает, а тут что-то нагрянул неожиданно, без звонка. Чего вдруг, правда стукнул ему кто? Короче, если бы понял, что я тут не живу, сразу бы лишил довольствия. А на одну нищенскую зарплату хрен проживёшь…
Шульгин вдруг осёкся, покосился на меня виновато, осознав, что сказал лишнее:
– Извини, Макс, я не хотел… В смысле, я не считаю тебя нищебродом, просто я немного привык уже к другому уровню жизни. Понимаешь же, да?
– Ну-ну, – протянул я скептически, глядя на него с ухмылкой. – Только как же ты себе этот уровень жизни-то позволяешь, если отец у тебя, мягко говоря, на государство работает? Получается, отец твой не совсем чист на руку?
– Да это отчим мой, – чуть помедлив, нехотя признался Шульгин. – Хотя воспитывал он меня практически с малолетства, считай, отец родной.
Он замолчал, собираясь с мыслями, и после небольшой паузы продолжил уже чуть увереннее:
– На самом деле бизнес на мать оформлен, официально-то всё чисто. Батя, конечно, там рулит по факту. Да он такой, не будет же просто наблюдать. Ну, знаешь, как это бывает… Участки, плавбаза, форелевое хозяйство, пасека – всё, что за долгую службу ему по дешёвке урвать удалось. Но всё по-честному, не думай ничего такого.
Шульгин неловко пожал плечами, словно оправдываясь больше перед самим собой, чем передо мной:
– Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем он в этот кабинет государственный таскается, – Шульгин пожал плечами, чуть нахмурился. – Денег там не заработаешь. А батя говорит, ему просто нравится туда ходить. В кабинете, говорит, ощущаешь себя кем-то важным, нужным, а не барыгой… Для души, типа, а не ради бабок – ну, такой он ретроград. Хэ-зэ… я такое не понимаю пока, чем бабки-то виноваты. Вот и меня он в полицию засунул, – вздохнул Шульгин с лёгким раздражением. – Говорит, только она из меня человека сделает.
– А ты сам как будто бы не сильно хочешь в полиции работать? – я испытывающе глянул на него.
Он задумался ненадолго, затем пожал плечами и ответил серьёзно:
– Знаешь, а я как-то привыкать уже начинаю. Тем более, теперь с тобой познакомился. Как-то теперь иначе всё выглядит, у самого какой-то азарт появился. Не поверишь, реально стало интересно.
Он вдруг оживился, глаза его блеснули, и он внезапно предложил:
– Слушай, Ярый, а давай сегодня забухаем нормально, а? Отметим твое новоселье, так сказать!
– А давай, – легко согласился я и потянулся к холодильнику за пивом.
Шульгин-младший с недовольной миной покосился на меня:
– Пить пиво? В общаге? У нас разве все так плохо? Не, Макс, так дело не пойдёт. Погнали лучше в одно классное место, знаю тут неподалёку. Там и поговорим как следует. Короче… есть один клубешник клёвый, хоть в свет тебя выведу, там зачётные коктейли мешают, – оживился Шульгин, начав загибать пальцы. – «Крестный отец», «Негрони», «Лонг-Айленд», «Рыжий пёс», «Мохито» с маракуйей…
– Коктейли? – поморщился я с некоторым отвращением. – Ещё и эти твои розовые тапочки в придачу?
– Ты хоть один коктейль в жизни пробовал?
– Из всех коктейлей, – важно проговорил я, – признаю только «Ленивую Мэри».
– Чего? – усмехнулся Шульгин. – Нет такого коктейля! Есть «Кровавая Мэри» – водка с томатным соком.
– А «ленивую» делаешь проще, – пожал я плечами. – Просто водку пьёшь и помидором закусываешь.
– Ну зашквар, ты просто дикарь…
– Ха!.. А ты… не буду говорить кто, – ткнул я пальцем на ноги Шульгина в розовых сланцах. – Нет уж, будем пить пиво, как нормальные мужики.
Коля задумчиво почесал затылок и с надеждой произнёс:
– Ну там и пиво крафтовое есть, кстати. Вполне себе приличное, модное – IPA, стауты шоколадные всякие, портеры, бельгийские эли и кисляки модные…
– Да это всё хрень собачья, – решительно отмахнулся я. – Пиво должно быть пивом, а не сладкой жижей в яркой бутылочке со вкусом бананов и прочей маракуйи. Лучше нормального «Жигулёвского» возьмём, как в Союзе.
– Ха, да ты прикалываешься? «Жигулевское»? Там такой бодяги отродясь не было!
– А мы и поедем совсем не туда, – я хитро подмигнул ему. – Давай, топай к Ирке, возвращай ей халат и сланцы, переодевайся – и погнали. Один тапок здесь, другой там.
?
Мы взяли такси и приехали в старую колоритную пивнушку, располагающуюся ещё с советских времен в цоколе старинного особняка на Юбилейке. Помню, пацаном я часто забегал сюда, чтобы купить солёных сухариков или мелких сахалинских креветок, которые продавались как закуска к пиву. Иногда попадались копчёный сыр и варёные раки, но их быстро разбирали взрослые мужики.
Позже, уже ментами, мы частенько хаживали в эту пивнушку. Получив зарплату, непременно заходили обмыть получку, да и просто частенько собирались в пятницу вечером, чтобы пропустить кружечку-другую.
Это уже потом, в девяностые, когда зарплату начали задерживать месяцами, мы собирались чаще прямо в кабинетах и пили уже не «Жигулёвское», а всякий конфискат – от палёной водки до изъятого этилового спирта. Чем бог послал, тем и веселились.
Мы шагнули внутрь старой пивной, и в лицо тут же шибануло знакомым, въевшимся на всю жизнь запахом: кисловатым хмелем, пролитым и засохшим пивом, пропитанными табачным дымом стенами, воблой, высушенной ещё в прошлом году, и пересоленными креветками, которых здесь никто особо не брал. Я невольно замер на пороге, будто не в кабак вошёл, а обратно в прошлое шагнул.
По телу сразу разлилось приятное тепло, а сердце ёкнуло: здесь совсем ничего не изменилось. Время словно застыло, затаилось за этими стенами, и только тихо, монотонно лилась тоненькая струйка разливного пива из старых латунных краников, обёрнутых влажными полотенцами, чтобы меньше пенилось.
Те же круглые столики с единственной толстой ножкой, намертво вмурованной в бетонный пол, те же железные крючки под ними, на которые удобно вешать авоськи или портфели. И те же высокие, неудобные табуреты, покрытые толстым слоем старого, местами облезшего лака, на которых сидело не одно поколение усталых мужиков после смены.
Под потолком вентиляторы – массивные, с широкими пластмассовыми лопастями, пожелтевшими от времени и табачного дыма. Вентиляторы эти давно не крутились и смотрели сверху, словно немые наблюдатели.
На маленьком окошке, вместо новомодной колонки, хрипло бормотал старенький транзисторный приёмник «ВЭФ» с длинной выдвижной антенной, словно тоже оставшийся здесь ещё с советских времён. Из него негромко доносилась какая-то музыкальная передача, которую время от времени перебивали тихие шорохи и помехи эфира.
Я глубоко вдохнул знакомый воздух, огляделся и невольно улыбнулся: это был тот самый советский пивбар, каким я помнил его всю свою сознательную жизнь. Здесь ничего не изменилось. И, кажется, не изменится уже никогда.
Прилавок плотно оккупировали мужики – все разные, но явно не офисные ребята: трудяги с крепкими плечами, широкими ладонями, привыкшими к лопате или гаечному ключу. Под ногтями – въевшаяся грязь и мазут. Вместо модного прикида – рабочие комбинезоны, спецовки с потёртыми локтями, пропахшие насквозь машинным маслом, дизелем и сигаретным дымом. Не переодеваясь, сразу после смены они пришли сюда пропустить кружку-другую, немного выдохнуть и отвлечься от трудовой суеты.
Всё вокруг было таким знакомым, словно время вдруг резко развернулось и потекло вспять, возвращая меня обратно, лет на тридцать назад. В прошлое, где каждую пятницу точно такой же рабочий люд собирался в прокуренных пивных, чтобы на час-другой забыть о вечных житейских неурядицах, тяжёлых сменах и задержанных зарплатах.
– Не понял… – у Шульгина отвисла челюсть, он так и застыл с открытым ртом, не сводя взгляда с мужиков у стойки. – Ты куда это меня привёл? Это что за бичовник? Я тут пить не буду.
– Проходи, Колян, не стесняйся, – с усмешкой подтолкнул я его в спину. – Почувствуй себя настоящим ментом. Ближе к народу, так сказать.
Мы заняли один из свободных столиков, покрытых присохшей рыбьей чешуёй и мутными разводами от разлитого пива. К нам тут же подошла тётка с хмурым лицом, словно у кассирши в ЖЭКе, и с видом глубокого одолжения наскоро протёрла стол вонючей тряпкой.
Шульгин брезгливо поморщился, отодвигаясь от липкой поверхности, а я подождал, пока стол немного подсохнет, и неторопливо достал припасённую на этот случай газету – стянул внизу, в холле общаги. Аккуратно развернув, расстелил её на столе.
– Это наша скатёрка на сегодня, – объяснил я с видом знатока.
Шульгин вообще офигел:
– Газета? Серьёзно? Ты постелил на стол газету?
– А ты что, никогда так не делал? – удивился я. – Самый верный способ.
– Это же дичь какая-то…
– Эх, молодёжь, – вздохнул я с притворной грустью. – Сейчас научу тебя, как по-настоящему пиво пить. Пошли.
На газете я оставил связку старых ключей от своей прежней квартиры, чтобы застолбить место, и мы встали в гудящую очередь.
Глава 4
Очередь постепенно текла к стойке, где-то даже браталась и обнималась, а кое-где, наоборот, вдруг начинала меж своими частями выяснять сложные философские вопросы о степени уважения. Кто-то заразительно хохотал, кто-то, напротив, горько сетовал на нелёгкую судьбу: жена – стерва, начальник – козёл, а завтра ещё и тёща свалится на голову, будь она неладна.
Темы для разговоров были простые и понятные, как сама жизнь: политика, женщины, зарплата, у соседа сдох движок. В общем, вечные мужские темы, способные объединить самых разных людей в пятницу вечером возле пивного крана.
Мы взяли сразу по две тяжёлые стеклянные кружки – толстые стенки, массивное дно, такой можно и череп пробить. Кружки явно помнили советские времена: на стекле всё ещё красовалась «вечная» старая цена – тридцать пять копеек.
Мы вернулись к своему столику, Шульгин всё продолжал брезгливо морщиться, подозрительно всматриваясь в янтарное пиво, будто хотел найти там волос или мошку, чтобы уже точно не участвовать в этой сомнительной затее.
– Ну что, давай за новоселье? – я поднял кружку.
Он осторожно, словно она была с ядом или с молоком, поднял свою, чокнулся со мной и сделал нерешительный глоток. Потом второй, уже увереннее. Третий он затянул особенно большой. Лицо его удивлённо вытянулось.
– М-м-м, – протянул он, недоверчиво глядя на кружку. – Ни фига себе, вкусно!
– Ты что, никогда не пил пиво на разлив? – на сей раз удивленно спросил я.
– Ну, я думал, на разлив только нищеброды и алкаши пьют, – вполголоса проговорил Шульгин, косясь по сторонам – не дай бог кто услышит такие инсинуации. – Я всегда бутылочное брал, импортное, рублей по пятьсот штука, не меньше. Не думал, что из крана такой… хм-м-м, забористый вкус будет.
– На вот, рыбёхой закуси, сразу поймёшь, в чём соль, – я протянул ему упитанного сушёного судака, с зубочистками-распорками в пузе.
Увидев рыбу, Шульгин снова брезгливо поморщился и скривился:
– Не, ну пиво ещё ладно, убедил. Но вот эту сухую хрень с колючками я точно жрать не буду. Еще и пальцы вонять потом будут. Фу!
Через две минуты он уже увлечённо отрывал зубами куски со спинки вяленого судака и бубнил с набитым ртом:
– П*здец, Макс, ваще как вкусно!
– Ты же говорил, пальцы вонять будут? – улыбнулся я.
Легонько так поддел, по-дружески.
– Да плевать, – он как загипнотизированный пихал в рот следующий кусок, едва дожевав этот. – Слуш… Это рыбка особая или вся такая вкусная?
– Обычный судак, – сказал я. – Хочешь пожирнее – бери леща, он сочнее. Щуку если будешь брать – крупную не бери, жёсткая, зараза.
Шульгин внимательно слушал, не отрываясь от пива и рыбы.
– Окушки тоже хорошо заходят, только чистить их запаришься, – продолжил я. – Пелядку не бери, она вся выращенная в рыбном хозяйстве, жирная до приторности, да ещё дорогущая, хотя… для тебя-то бабки не показатель. Плотва неплохо идёт, главное – смотри, чтобы рыба не пересушенная была и брюшко не пожелтело, а оставалось серебристое, такое, будто солью натёртое. Тогда точно вкусно будет.
Он даже глаза прикрыл на секунду, смакуя вкус солоноватой рыбы, перемешавшийся с терпкой горчинкой разливного пива. Пенка осталась на верхней губе, и он невольно смахнул её рукавом, тут же забыв о своей брезгливости.
Как будто и в нём проснулась память прошлой жизни.
– Ё-моё, а классно ведь! – удивлённо протянул он, с жадностью прикладываясь к кружке снова. – Ничего себе, живой вкус!
Он ещё раз крепко потянул пиво, громко выдохнул и уже более уверенно, не церемонясь, отодрал от судака ещё кусок, торопясь снова запить.
Глаза Шульгина блестели. Похоже, он окончательно вошёл во вкус.
К нашему столику нерешительно подошёл представитель местного колорита – мужичок неопределенного возраста, на вид – где-то между сорока пяти и пенсией. Несмотря на жару, он был в старомодном, поношенном пиджаке, брюках, давно и бессовестно утративших стрелки, и в извечном комплекте кухонных аристократов – «шлёпанцы плюс носки».
На плече уныло висела сумка неопределённой формы – то ли усохший портфель, то ли распухшая барсетка. Потёртая кожа когда-то была дорогой, а теперь грустно свесила куски лакировки, отсвечивая пятнами былой роскоши.
Лицо у этого «колорита» было интеллигентное, с лёгкой еврейской печалью и глазами, словно у спаниеля, которого давно не выпускали гулять. Волнистые, давно нестриженые волосы с проседью усиливали сходство с песиком сей породы. Но не с рыжим аглицким кокером, а с русской разновидностью, в окрасе которой имеется благородная седина.
Черты лица мелкие, измученные многочисленными жизненными бурями. Фигура живая, но хиленькая, я бы сказал даже, местами утонченная.
– Господа! – торжественно начал он, описав в воздухе элегантный жест артиста. – Я дико извиняюсь!.. Не соблаговолите ли вы угостить страждущего сей божественной амброзией?
– Господа в Париже сидят, – хмыкнул я. – Тебе чего? Пива налить?
Вместо прямого ответа «спаниель» неожиданно продекламировал стих:
Весной цвели вокруг девчата,
Духи пьянили, ароматы…
Мужчины млели виновато,
Но пиву были больше рады.
– О, да ты у нас чтец-декламатор, – усмехнулся я, протягивая ему полную кружку из нашего с Колькой стратегического запаса.
Мы к тому моменту успели ещё раз отстоять очередь и запастись очередной порцией.
– Покорнейше мерси, товарищ-благодетель, – проговорил он с благодарным, коротким и отточенным, как у конферансье, поклоном одной головой и тут же жадно припал к кружке.
Буквально за несколько секунд выдул половину, шумно выдохнул, крякнул с удовольствием и, поставив кружку, жалобно уставился на нашу рыбу.
– Да бери уже, – кивнул я.
Он проворно цапнул вяленого судака и с неожиданным профессионализмом принялся аккуратно его шелушить тонкими, ловкими пальцами.
Я вдруг обратил внимание на его пальцы – аккуратные, ногти чистые и коротко подстриженные, ладони без единой мозоли. Натуральный интеллигент, только давно и крепко потрёпанный алкоголем и жизнью.
– Позвольте представиться! – картинно взмахнул он рукой, едва не снеся со стола кружку. – Савелий Натанович Мехельсон, поэт-идеолог и основоположник неоклассического алкогольного символизма в отечественной поэзии.
– Макс, – пожал я ему руку.
А сам задумался – это когда он такое основал? В 90-х? Или всё-таки ему не так много лет, как кажется, и это какой-нибудь неудавшийся перезрелый КВНщик или как их сейчас называют? Стендапер?
