Он демонстративно вытащил из барабана револьвера все патроны, кроме одного. Защелкнул барабан обратно и наставил дуло на меня. Я не отводил взгляд. Что за чепуха? Он что, идиот – самому разоружаться? Или настолько в себе уверен, что считает – троих громил более чем достаточно, чтобы я и не рыпнулся? Но если я такое ничтожество, что всё стерпит, зачем вообще всё это? Тот «Михрютка», что не ответил бы на оскорбления Мигеля, уже бы всё рассказывал, обливаясь слезами и соплями. И вообще, каких «объяснений» этот хам хочет? Если б я что и помнил, то объясняться бы не стал.
Но то ли Мигелю собственная идея о русской рулетке уж очень понравилась, то ли посчитал, что я уже совсем «готов» и трясусь от ужаса. Так или иначе, он кивнул своим дружкам.
– Держите его!
Ну, наконец-то. Я тебе покажу «Михрютку»!
Первый, который дёрганый, рванулся вперёд, словно стараясь взять на испуг. Но такие на испуг возьмут лишь такую же шушеру; я чуть отшагнул в сторону и просто выставил кулак, метя в горло – жёстко, без замаха, коротко. Он захрипел и осел на землю.
Второй, что с кастетом, пошёл уже серьёзно, вместе с громилой. Ложный замах, кастетом на разворот, снизу вверх. Я ушёл нырком, извернулся, достав его локтём в висок. Сухой хруст – и кастетный, взвизгнув, упал на колени. Добивать его времени не было, потому что кулачище третьего уже летел мне прямо в затылок.
Я извернулся вторично, но громила оказался неожиданно шустр. Я блокировал удар, хоть и с некоторым трудом; не давая тому опомниться, вошёл в клинч, апперкот снизу в челюсть, а потом ещё коленом в пах.
Громила повалился, завывая и хватаясь за промежность. На мгновение мне показалось, будто остался доволен сам Астрал.
Я выпрямился. Отряхнул пальто. Показно оглянулся.
Прямо на меня смотрело дуло револьвера. Мигель не побежал – как ему следовало бы, но пока и не стрелял. То есть чего-то хотел, чего-то добивался… но у него в барабане всего один патрон – дофорсился, пижон.
– Ну что, Мигель, объясниться не хочешь? – я ухмыльнулся ему прямо в глаза.
Палец его надавил на спуск. А в глазах мелькнуло… что-то странное. Ибо если он пришёл завалить меня (как выразился бы мой реципиент), то чего медлил и зачем форсил?.. А если ему от меня что-то было нужно, то зачем стрелять?..
Мысли эти пронеслись в моём сознании куда быстрее, чем поднявшийся курок револьвера сорвался, ударяя по бойку.
Кольцо на моём пальце сделалось вдруг холодным, как лёд – нет, куда холоднее льда. Настолько холодным, что обожгло.
И я уже знал, что сделать.
Выстрел. Взлетает облачко сизоватого, мгновенно рассеявшегося дымка.
Пуля ударила меня в грудь. Точнее, во что-то плотное, неведомо как оказавшееся во внутреннем кармане моего летнего пальто. Толкнула, но совсем не так сильно, как я ожидал; а я сделал шаг к Мигелю, усмехаясь и протягивая руку:
– Как там насчёт русской рулетки, Мигель? Жалеешь, небось, что патрончиков-то не осталось?..
Лицо его дронуло, но не от ужаса, как можно было ждать. Мигель словно увидел нечто… ожидаемое. Маловероятное, но возможное. И сейчас он, не вдаваясь в объяснения, вдруг повернулся и кинулся прочь.
Причём не просто наутёк, а мигом шмыгнув в какую-то щель; я оказался там мгновением позже, увидав разве что массивную, хоть и узкую дверь, железную, словно в банке. Реципиент умел с ними управляться… но именно, что умел. Я ощущал, что могу разнести её сейчас, эту преграду, но… стоила ли она последней искорки силы, что жила в моём кольце?.. Оно уже не было ледяным, медленно теплело, словно отходя от тяжкой работы.
Рука моя коснулась груди, ощущая твёрдый прямоугольный предмет во внутреннем кармане.
Футляр. Железный футляр с отмычками. Он принял на себя пулю. Но… как он оказался тут? Я ведь точно помнил, что лежал он в брючном кармане!.. И почему на нём нет отметиныы от пули?..
– Спасибо, – негромко сказал я кольцу.
Видать, поистине непрост был мой реципиент, что носил такую штуковину…
Так или иначе, а пора двигаться дальше. Мигель со своими громилами моих проблем не решат.
Но всё-таки хорошо, что на крайний случай есть и такие резервы.
Я шёл по грязному переулку к своей каморке под крышей, и тень узла Лигуора на горизонте пульсировала уже не дальним эхом, а ударами сердца, пусть пока ещё и слабыми. Тень ждала, как ждут семена дождя.
Глава 4. Память и свет
Человек со смуглой кожей и длинными чёрными волосами, делавшими его похожим на испанца, через крошечное подвальное окошечко смотрел, как уходит тот, кого он пренебрежительно назвал Михрюткой. И уходит после того, как разобрался с тремя подручными Мигеля, которым, увы, сегодня не повезло. Уходит после того, как получил – должен был получить – пулю в грудь. Досмотрел, отвернулся, зажёг бледно-желтый электрический фонарик и быстро зашагал сквозь лабиринт подвалов Вяземской лавры, спрятав револьвер. Все, чего Мигель хотел – у него получилось. Никаких сомнений не осталось.
Сенной рынок уже просыпался к жизни, бесчисленные возы выстраивались прямо на площади, дюжие ломовики, зевая, подгоняли новые. Шум, гам, брань, каждый норовил занять местечко получше и оттереть соседа.
Мигель их игнорировал. Быстрым шагом прошёл по Садовой к Невскому, свернул направо, миновал садик с памятником Екатерине, Аничков дворец, перешёл Фонтанку и свернул налево, по Литейному.
Сюда выходили зады роскошного дворца, фасадом своим глядящего на реку. Мигель черной кошкой скользнул вдоль вереницы телег – на кухню доставлялось необходимое. Приказчик со стражником, препиравшиеся с возницами у ворот, воззрились на него с подозрением.
– Ты! Чего надобно?
– Его милость Константина Макарыча надобно, уважаемый, – льстиво пропел Мигель. – С весточкой я для него. Ты уж позови, не затруднись, добрый человек, – и Мигель поспешно сунул в подставленные ладони по двугривенному.
На кривые усмешки он привык не смотреть. Эти люди были просто дверями – деревянными полотнищами.
– Лады, тута жди, – приказчик ушёл, пыжась от важности.
А немного погодя Мигель уже сидел в дворницкой, и мажордом Константин Макарыч, прищурившись, глядел на него.
– Токмо его светлости? Самолично его княжеской милости? Мне никак?
– Никак невозможно, милостивец! Его светлость тебе потом подтвердит.
– Тута жди, – тучный управитель поднялся. – Ох, грехи наши тяжкие…
Мигель послушно ждал. Правда, недолго.
…Его ввели в кабинет, более напоминавший додревние боярские палаты. Колонны поддерживают сводчатый потолок, стены покрыты яркой росписью – птицы Сирин, Алконост и Гамаюн, пардусы, гепарды, медведи…
За огромным столом, разгораживавшим кабинет надвое, боком к окну, сидел старик, сухощавый, совершенно седой, в богатом кафтане, какой не увидишь нигде, кроме как в театре… ну или в этом дворце.
– Ваше сиятельство, – Мигель отбил поясной поклон. Иных хозяин кабинета не признавал.
– Сияю, сияю, – буркнул старик, откладывая перо. – Чего у тебя? Чего шум поднял, управителя моего смутил? И обращайся как положено.
– Видел, господин мой княже, сегодня зело преудивительное…
Князь Иван Михайлович Шуйский слушал молча, сведя кончики пальцев вместе, и под немигающим этим взглядом Мигелю стало совсем не по себе. О том, что в подвалах Шуйского люди исчезали бесследно, на дне Петербурга шептались уже давно. Но он продолжал говорить, будто сказитель пел.
– Вот, значит, как… – проскрипел старый князь, когда Мигель замолчал. – Ну, молодца, молодца, что ко мне пришёл. Кому ещё сказывал?
– Никому, княже, вот истинный крест, ни единой душеньке!
– Обратно молодца. Теперь ступай, Куракиных оповести, Гедиминовичей этих, подлюк подлючих. Молчи! Не возражай. Ведаю, что и они тебе платят.
– Ва-ваше си-сиятельство… да я… я ж всецело вам… всей душой… живота не пожалею…
– Пожалеешь, – сухо сказал князь. – Отбивался, значит, этот Ловкач твой, как никогда раньше б не смог?
– Именно так, княже и господине! И… чуял я это в нём, как есть чуял!.. а еще…
Мигель вдруг чуть подался вперед и зашептал на ухо Шуйскому. И едва ли не с каждым его словом брови аристократа поднимались всё выше.
– Ты осторожнее с тем, что чуешь, – посоветовал Иван Михайлович, когда Мигель закончил.
Он явно задумался над услышанным, на висках проступили бисеринки пота.
– Девка у этого Ловкача имелась? – наконец, спросил Шуйский.
– Никак нет!
– Значит, сыщешь. Толковую найди. Вот тебе на траты, – длинные стариковские пальцы открыли шкатулку, выудили и пододвинули к Мигелю столбик монет. – Бери да помни, за всё спрошу строго. Пить-гулять потом станешь, как службу исполнишь. Значит, понял ли? Куракины и девка. Завтра с докладом явишься.
– А… ваше си… то есть господин мой князь Иван Михайлович… а Куракиным-то мне что сказать?
И весь, до носков обувки, замер в ожидании. Ждать Мигель умел едва ли не лучше всех.
– Скажи, – князь пожевал бескровными губами, словно древний сом в омуте, – что явился сюда сильномогучий чародей. Им сие зело-о интересно будет, – он вдруг хихикнул. – А мы поглядим, поглядим, как они заскачут-завертятся… Ну, ступай теперь. Куракины и девка. Утром жду тебя. Кланяйся теперь, да пониже, пониже, спины не жалей!..
⁂
Князья Куракины жили совсем иначе. Их особняк, стоявший на Мойке возле самой Дворцовой площади, переоборудован был по последнему писку моды: колонны, зимний сад в застеклённой галерее, электрическое освещение, бронзовые дверные ручки в виде виноградных лоз. Внутри – лепнина, гобелены, кресла в стиле Людовика XV. Здесь вставали поздно, и до визита в особняк Мигель даже успел перехватить яичницы с колбасой в аустерии на Конюшенной площади.
В приёмной играла музыка – кто-то разучивал модный этюд на фортепиано.
Мигеля ввёл молодой камердинер в строгом фраке. Проводил до гостиной, где в кресле у камина устроился князь Владимир Александрович Куракин, в модном парижском сюртуке, нацепив пенсне, в котором, по правде говоря, совершенно не нуждался. Рядом его младший брат, Михаил, в неизменном светло-сером костюме, курил тонкую изящную пахитоску.
Мигель поклонился, но уже совсем не так, как старику Шуйскому, а манерно, даже ножкой шаркнул.
– Какие гости к нам пожаловали, редкие, – лениво бросил младший князь. – Что за пожар, Мигель, любезнейший?
– Надеюсь, редкость посещений моих не сделает визит сей менее полезным, – склонился Мигель. – Есть весточка. Видел тут кое-что, сегодня ночью, самолично. Решил, что вам, ваши сиятельства, знать надо.
– Светлости, – резко бросил Владимир Александрович. – Мы от правителя Гедимина род свой ведём, не от каких-то князюшек, в Орде на карачках ползавших, ярлыки на княжение вымаливавшиих!..
– Виноват, ваша светлость, – Мигель склонился ещё ниже, но масляной улыбки с лица не убрал. – Так вот, строго веления ваши исполняя, доношу – явился некто с немалой с силой. Самолично видел, как троих громил как есть раскидал-покалечил.
Старший Куракин чуть приподнял бровь.
– Ну и что?
– Я, ваша светлость, типчика этого, что громил раскидал, знавал, как есть знавал, – зачастил Мигель. – Мишкой звать, а Ловкач у него кликуха. Медвежатник опытный, чего сказать, везучий, чертяка. Но хлипкий паря, соплёй перешибёшь. А тут за секунду троих положил, да так, что те уж и не встали. В общем, теперь говорю вам, ваши светлости – в городе появился кто-то… иной. Мишка, вроде, но… – Мигель перевёл дыхание. – Кто-то в его теле, но другой совсем. И воля другая, и сила. Как бы не из Старших. Или из тех, кто оттуда. А я-то слова ваши помню, что, коли чего такое увижу, вы заинтересованы будете. Зуб даю, что это и есть… Ловкач.
– Мы заинтересованы всегда, когда появляется игрок без флага, – ровно сказал старший князь.
– Да, и ещё, ваша светлость, – торопился Мигель. – Мишка этот, который не Мишка, или не тот Мишка, он ведь не только тех троих завалил. Он ещё и вот что сделал…
И Мигель, как и в разговоре с Шуйским, наклонился к уху Куракина и что-то зашептал.
– Где он? – резко спросил Куракин, едва Мигель закончил.
– Да где ж ему быть-то, болезному, в лавре Вяземской. Там у него лёжка. Но действовать уже начал, подниматься. Боюсь, не один я его углядел, ваши светлости. Но многое он не помнит, по тому судя, что меня, грешного, забыл. А настоящий Мишка нипочём не забыл бы.
Михаил усмехнулся:
– Забыл… То есть для нас материал удобный. Пока не разобрался, что к чему, его можно подтолкнуть… куда следует.
И посмотрел на брата.
– Не люблю я тех, кого подталкивать надо. Я бы решил просто – убрать. Пока не поздно, – сухо возразил князь Владимир. – Эй, Мигель!.. Пара молодцов у тебя найдётся?.. Таких, кому доверить деликатное дело можно?
– Найтись-то найдутся, ваши светлости, как не найтись!.. А только драться он и впрямь силён.
– Вот дурак-то, Господи прости, – вздохнул Владимир Александрович. – На кулачках драться вздумал!.. Есть такая вещь, винтовка называется. Слыхал? Которая издалека бьёт, уж коли он вблизи такой… ловкий.
Мигель покраснел.
– Виноват, ваша светлость. Сущеглуп есмь!..
– «Сущеглупым» у выжившего из ума Шуйского каяться станешь, – отмахнулся Куракин-старший. – Всё ли понял?..
– Брат, брат, погоди, – запротестовал Михаил. – Ещё ничего не известно, а ты уж «куля в лоб, так куля в лоб». Кулю в лоб всегда успеем. К тому же, если он из Старших… А вот взять его по месту – было б невредно.
Мигель повёл плечами, вроде, почтительно втянув голову, и проговорил негромко, медоточиво, но…
– Виноват, ваши светлости, не моего ума то дело, однако не стал бы я пытаться Ловкача сейчас по месту брать. Неведомо, что это за Ловкач, что, если и впрямь Старший? Неладное выйти может!..
– Ты тут ещё прекословить нам будешь?! – вскинулся Михаил, и Мигель поспешно ссутулился, съёжился как только мог.
– Виноват, ваши светлости. Виноват, простите великодушно, не моего ума то дело, я весть доставил, и пора мне теперь…
– Куда ж это ты так поспешаешь, приятель? – прищурился старший князь.
– Девку ему подсунуть думаю. Девка в нашем деле – первое дело, простите, каламбур-с…
Смеяться на это, конечно, здесь никто не стал.
– Ну, подсунь. Не помешает, – кивнул Куракин-младший. – А ты, брат…
– Виноват, – вновь принялся кланяться Мигель. – За вами выбор-то, господа князья. Я весть доставил. А теперь мне девку искать надо. Значит, найду.
– Ищи. И нам докладывать не забывай, – Куракин-младший протянул Мигелю несколько ассигнаций.
Мигель поклонился. И ушёл, как вошёл: мягко, без следа, только его и видели. И едва он повернулся спиной, по губам на миг скользнула улыбка. Но ни Шуйский до того, ни Куракины сейчас ничего не заметили.
