– И Беа тоже.
– И Беа тоже.
Давид задумался. Но у него уже слипались глаза.
– Поговорим завтра. Ты не сделал ничего плохого. Я люблю тебя.
5
К приходу Уллы он растопил камин и приготовил вино и бокалы.
– О!
Сняв и повесив плащ, она остановилась на пороге гостиной, молодая, красивая, уверенная в себе. Он не понял, что означало это «О!» – радость или разочарование, обрадовала ли ее перспектива провести вечер с ним, или она предпочла бы заняться своими делами. У него было такое впечатление, что ей не хотелось выдавать своих чувств, что она просто приняла соответствующее выражение лица. Почему это все чаще приходит мне в голову, подумал он. Интересно, она замечает мой упадок сил? Может, она видит, что мне и без того тяжело, и не хочет усугублять мое состояние еще и своими чувствами? Бывает ли у нее самой тяжело на душе? А может, она старается отстраниться от меня, выдохшегося старика, от моей старости?
Она была слишком молода для него, он понимал это с самого начала. Но она сделала первый шаг, и он не смог устоять перед соблазном. Она была студенткой. Подругой одной из его учениц, которая пригласила его за их с Уллой столик, увидев, как он стоит посреди переполненного кафе и озирается в поисках свободного места. Потом, когда они прощались перед кафе, Улла спросила:
– Вы не проводите меня до дома?
И он, следуя старомодным правилам вежливости, проводил ее. Она выросла в деревне, на ферме, где хозяйство, за неимением мужчин, вели ее бабушка и мать, из чувства долга окончила аграрный факультет и какое-то время работала агрономом, пока не поняла, что ей хочется совсем другого. Годам к тридцати начала изучать историю искусств, а параллельно занималась любимым делом: живописью и графикой.
Она рассказывала ему обо всем этом непринужденно, весело и уверенно, и, когда уже на пороге своего дома сказала, что рада была бы встретиться с ним еще, он, смущенный и счастливый, согласился. Что я делаю, спрашивал он себя, она для меня слишком молода, слишком красива. С ее стороны это какой-то странный каприз. Потом убедил себя, что ее каприз – это не его проблема; почему бы не провести с ней пару приятных вечеров?
Это был не каприз. Может, причина заключалась в том, что она росла без отца? Однажды он заговорил с ней об этом, но она сразу же решительно закрыла тему – к чему эти рефлексии? Она его любит, и все. Любит его невозмутимость, его ум, его заботливость, его стройную фигуру, его морщины и седые волосы, его нежность в постели. Отец здесь совершенно ни при чем – был он или не был.
Она сидела у него на коленях, обняв за шею, и целовала его.
– А ты за что меня любишь?
Он хотел сказать: за то, что с тобой я снова чувствую себя молодым, но боялся, что ей будет обидно это слышать: получилось бы, что ему нужна не столько она сама, сколько ее молодость.
– Потому что с тобой я снова чувствую себя молодым, – ответил он наконец, так и не придумав ничего другого.
– Долго же ты думал! – рассмеялась она. – Вот видишь, ты не так уж стар для меня. Я сделала тебя молодым.
Он был влюблен так же неуклюже, как в первый раз, еще школьником. Тогда дочь учителя музыки, дававшего ему уроки игры на фортепьяно, казалась ему заколдованной и недосягаемой, потому что была девочкой. Сейчас он не знал, как вести себя с Уллой, потому что она была такой молодой. Какие знаки любви хотят получать молодые женщины сегодня? Какими словами и поступками пожилой мужчина может произвести на них впечатление, а какими сделать себя посмешищем в их глазах? Как часто он может искать встречи, не рискуя показаться навязчивым? Что нужно дарить, чтобы не показаться ни скрягой, ни хвастуном? Его это беспокоило, а Улла словно не замечала его неуклюжести, всегда прямо говорила, чего хочет, и в конце концов сказала, что хочет выйти за него замуж.
Двенадцать лет, которые они прожили после свадьбы, были счастливым временем. Они купили домик на окраине города. Улла закончила учебу, окончательно сосредоточилась на живописи, нашла себе мастерскую и галерею, в которой выставлялась сама и часто помогала устраивать выставки других художников, а шесть лет назад родила Давида. Он до семидесяти лет преподавал в университете, потом продолжил писать и все больше занимался Давидом, хозяйством и кухней. Он воспринимал жизнь с Уллой и с сыном и оставшееся ему скромное поле деятельности как дареного коня, которому в зубы не смотрят. Иногда ему немного не хватало в Улле мягкости, нежности, теплоты. Она была спокойна, рассудительна, деловита, а когда он искал близости с ней, она хоть и не отталкивала его, но чаще всего не выражала особой радости. Она могла иногда отвечать сухо или даже резко, могла вспылить по непонятной ему причине. Он научился правильно реагировать на это и, вместо того чтобы идти на конфликт, просто обнимал ее. Если Улла так ведет себя со мной, значит у нее такой характер, говорил он себе, и если она любит меня так, а не иначе, значит иначе она любить не умеет. Мне этой любви, этого счастья вполне достаточно.
Приготовив вино и затопив камин, он подумал: может, сегодня, услышав то, что он собирался ей сообщить, она отреагирует эмоциональнее и он прочтет в ее глазах боль и страх за него и за себя, за их любовь, за их жизнь?
6
Она села рядом с ним на диван.
– Я сегодня был у врача, – сказал он. – Помнишь? Я был у него две недели назад, и он с тех пор замучил меня анализами и обследованиями. Так вот, у меня рак поджелудочной железы, и мне осталось жить пару месяцев, не больше полугода. Если повезет, я просто буду еле ползать от слабости, если не повезет, закончу свои дни в отделении паллиативной помощи или в хосписе.
Она молча взяла его руку в свои ладони. Покачала головой, попыталась что-то сказать, осеклась, снова покачала головой. Потом молча заплакала; слезы закапали на его руку. Словно ласковый, теплый летний дождь.
– И ничего нельзя сделать? – спросила она наконец.
– Химиотерапия. Экспериментальные методы. Толку от них мало – одни мучения. Я не хочу.
Она отодвинулась на край дивана и сказала:
– Ложись!
Вытянувшись на диване, он положил голову ей на колени.
– Мартин, Мартин…
Она склонилась над ним, поцеловала и прижала его голову к своему животу. Спокойная, деловитая Улла – и вдруг такая нежность! У него в горле застрял комок: он наконец дождался того, о чем так долго мечтал. Лежать бы так вечность!
– Что ты думаешь делать?
– В каком смысле?..
– Может, ты хочешь отправиться с нами в путешествие? Или со мной одной? Может, тебе хочется каких-то впечатлений? Или тебе надо уладить или завершить какие-то дела?
– Ах, Улла… – (Сеанс нежности закончился.) – Я не знаю, что мне делать. Путешествие, впечатления… Я подумаю. Мне нечего улаживать и завершать.
Улла приподняла его голову и, подложив под нее подушку, встала:
– Одну минутку. Я сейчас.
Она помешала угли в камине и подложила дров. Огонь разгорелся с новой силой. Она вернулась на диван, взяла его голову и снова положила к себе на колени.
– Если хочешь, я посижу в ближайшие недели дома, не буду ходить в мастерскую и в галерею. Я могу отводить Давида в детский сад и забирать, могу вообще взять на себя все остальное.
Улла снова стала спокойной и рассудительной, и он не чувствовал разочарования. Может, она не до конца осознала близость его смерти, как и он сам?
– Я же не лежачий больной, мне все это пока по силам. – Он поднял на нее глаза и, дождавшись, когда их взгляды встретятся, с улыбкой попросил: – Ты еще как-нибудь посидишь так со мной, как сейчас?
7
В постели она молча привлекла его к себе. Потом у него опять застрял в горле комок, он был бы рад заплакать, но не получалось. Утром он, как всегда, проснулся раньше Уллы и Давида. Ему хотелось подумать, что делать в ближайшие недели. Сколько же их у него осталось? Шесть месяцев – это двадцать шесть недель. При удачном раскладе он будет чувствовать себя приблизительно так же, как сейчас, тринадцать недель, а потом начнется ухудшение; поскольку ему не хотелось разочаровываться, он отвел себе на относительно нормальную жизнь не тринадцать, а двенадцать недель. За это время можно многое успеть. Никаких заманчивых путешествий, которые хотелось бы совершить, и впечатлений, которые хотелось бы получить, он не придумал. Он сварил кофе и отнес его в постель.
– У меня идея.
Улла сказала это так, будто нашла практическое решение практической проблемы.
– Какая?
– Я когда-то, много лет назад, видела фильм, в котором у одного мужчины была опухоль в мозгу. И он со своей женой бегает из одной клиники в другую, от одного целителя к другому, но опухоль неоперабельна и неизлечима, и конец неизбежен. Самое паршивое – что жена ждет ребенка, мальчика. И вот этот мужчина записывает видео и говорит своему сыну, что? для него важно и что он хотел бы оставить, передать ему в наследство. Ты не хочешь сделать то же самое для Давида?
– Видео?
– На айфоне это очень просто. Я тебе покажу.
Улла явно поторопилась с ответом на вопрос, который он ей вовсе не задавал. Он сначала хотел сам подумать, что ему делать в эти месяцы. Хотел посмотреть в ежедневнике, что у него запланировано на ближайшие недели, на оставшиеся дни жизни. Понять, с кем ему еще хотелось бы встретиться, кому объявить или не объявлять о своей скорой смерти. Подумать о путешествиях и впечатлениях, – может, все же что-нибудь придет в голову. И может, все предстанет в совершенно ином свете, когда он и в самом деле по-настоящему осознает, что скоро умрет.
– Я подумаю, Улла.
А вдруг она обиделась, что он сразу не принял ее предложение с благодарностью?
– Это очень мило с твоей стороны, что ты готова на время все бросить ради меня. Мне это очень приятно. Мы с тобой еще много чего успеем. Я не собираюсь забиваться в нору в ожидании смерти. Если хочешь, мы и в самом деле отправимся…
Она заплакала:
– Я хочу, чтобы все было как раньше! Просто чтобы все было как раньше… – Она вдруг рассмеялась, попыталась совладать с собой, но не смогла и то плакала, то смеялась. – Я хочу ехать с тобой в машине через мойку!
Он тоже рассмеялся. Роботизированная автомойка, где можно сидеть в машине, была одним из их любимых развлечений. Барабанные дроби водяных струй по крыше автомобиля, голубой шампунь и голубая пена на ветровом стекле, вращающиеся мягкие красные щетки со всех сторон, потом снова упругие струи воды и, наконец, теплый воздух, слизывающий водяные капли с ветрового стекла и капота, – пять минут в обнимку, в полной изоляции от внешнего мира.
– Кино! С тех пор как родился Давид, мы с тобой ни разу не были в кино. А раньше ходили почти каждую неделю, помнишь? Я хочу с тобой в кино. – Она грустно улыбнулась. – А еще мы так и не собрались поплавать на кораблике по озеру, и я ни разу не каталась с тобой на «чертовом колесе» и на «русских горках».
– Ну, значит, будем наверстывать упущенное. – И поскольку ему казалось, что чем конкретнее разговор, тем оптимистичнее, он прибавил: – К твоему приходу я изучу кинопрограмму и выясню, где у нас ближайшее «чертово колесо» и где можно покататься на «русских горках».
Утро прошло по обычному сценарию. Она разбудила Давида, он приготовил завтрак, она поехала в мастерскую, он отвел Давида в детский сад, переговорил с Ангеликой, отверг план взаимных извинений, предложил вариант взаимных обещаний больше не обижать друг друга; в разговор вступила мать Бена с обвинениями и угрозами, затем мать Беа с жалобами и упреками. В конце концов Ангелика пообещала помирить детей, оставив открытым вопрос, каким образом она собирается это сделать.
8
Дома он сел со своим ежедневником за письменный стол. В ближайшие недели ему предстояли ежегодные контрольно-профилактические визиты к стоматологу и онкологу-дерматологу, введение в должность нового ректора его старого университета, доклады в Ротари-клубе и в одной школе – он согласился прочитать их, чтобы не огорчать друзей, – несколько встреч с бывшими коллегами, с которыми у него сохранились приятельские отношения. Одной кинокомпании он пообещал проверить сценарий фильма о попытке введения в Германии авторитарного режима, аналогичного венгерскому, на предмет государственно-правовой корректности; этот сценарий ему должны были привезти в ближайшие дни. Еще он начал писать статью о справедливости, которую осенью тоже собирался использовать как доклад на одной конференции.
Он пожал плечами. Необходимость визита к стоматологу и контрольного осмотра у онколога по поводу рака кожи отпала, доклады он отменит, как и встречи, за исключением двух-трех знакомых, с которыми хотел проститься. Он задумался, хочется ли ему еще раз побывать в своем старом университете и участвовать в создании острого политического фильма. Статьи ему было жаль. Он всю жизнь размышлял о справедливости, и статья должна была стать итогом этих раздумий. Но дописывать ее в свои последние недели означало бы отказ от многого. К тому же у него не было уверенности, что он останется доволен результатом работы.
Впереди было непривычно много свободного времени. В его жизни всегда было полно планов, обязательств, договоренностей. Он нашел кинопрограмму и выбрал два фильма, которые могли бы заинтересовать Уллу, выяснил, что неподалеку, в соседнем городке, есть «чертово колесо» и «русские горки». В ноутбуке его ждали двенадцать новых электронных писем, отправители которых удивятся, что он не ответил, но, узнав через пару месяцев о его смерти, поймут и простят. Он поискал в интернете какую-нибудь заманчивую цель путешествия, но не нашел ничего интересного. Еще раз поехать в Амальфи? В Венецию? В Шотландию? В Осло? Или в Оденвальд, где он еще школьником, а потом студентом путешествовал с рюкзаком и был счастлив? Все это было давно, ничего из того, что он испытал тогда, он уже не испытает, только испортит прекрасные воспоминания.
Он долго обзванивал слесарные мастерские, пока наконец в одной из них не изъявили готовность отремонтировать садовую калитку. Потом пошел за покупками. Вернувшись домой, отыскал в поваренной книге рецепт горчичного соуса; вечером он приготовит любимое блюдо детства – яйца с горчичным соусом и картофелем. Потом стоял у окна и смотрел в сад. Скоро зацветут форзиции.
Холод, пустота, небытие – нет, при мысли о смерти его пугало совсем не это. Смерть страшнее, хуже всего остального потому, что все остальное, в отличие от смерти, можно пережить, испытать, прочувствовать. Все остальное может быть предметом раздумий, воспоминаний, рассказа, может стать частью биографии. Это переживание, проживание момента – то, что есть не только в данный момент, но и становится частью биографии. Если бы он мог наделить смерть неким образом, который подходил бы к его жизни, и после этого написать о нем! Если бы это была его смерть – не та, которой он должен будет умереть, а та, которую он мог бы прожить!
9
У врача он был во вторник. В субботу первая неделя еще не кончилась. Но уже близилась к концу. Через три дня этот конец наступит. Двенадцатая часть отпущенного ему срока. Как быстро летят дни и недели!
Погода стояла прекрасная, и, когда он не знал, чем заняться, он работал в саду, очищал клумбы от листвы, а газон от мха, подрезал ветки и подсыпал удобрения. Он все чаще не знал, чем заняться; не мог сосредоточиться, читая книгу или слушая музыку, его охватывало беспокойство, он вставал, ходил взад-вперед, снова садился, снова вставал. Работа в саду его успокаивала.
И близость Уллы. С тех пор как они поговорили, она стала раньше возвращаться домой, помогала ему готовить ужин и никуда уже не уходила, а оставалась дома. «Чертово колесо» и «русские горки» начнут работать только в апреле. Но они ходили в кино, ездили на автомойку, и ночи были полны любви.
Он стал больше времени проводить с Давидом, дольше играл с ним, дольше ему читал, внимательнее и серьезнее его слушал. Давид радовался, что Бен больше не толкает и не пинает их с Беа, гордился тем, что Беа считает его своим защитником. Он много рассказывал о ней, о ее любимой кукле, которую Беа принесла с собой в детский сад и представила ему, о том, как тщетно пытался увлечь ее лего, о ее равнодушии к этой игре, о своем огорчении. Может, Давид в нее влюблен?
Давид не извинился перед Беном. Ангелика больше не требовала этого, но явно на него обиделась. Давид чувствовал ее недовольство и плохо его переносил, считая его несправедливым. Однажды вечером, уже в постели, он заплакал. Почему Ангелика его больше не любит? На следующий день, вечером, Давид заявил, что Ангелику заколдовал злой волшебник; надо просто подождать, пока чары рассеются и она снова станет как раньше.
Откуда у него это? Такой потребности в гармонии нет ни у Уллы, ни у него, Мартина. Во всяком случае, он был рад, что это не помешало Давиду дать отпор Бену. Он вспомнил, как Давид выбежал ему навстречу – как он сиял, как гордился своей храбростью! Несмотря на тихость, и робость, и потребность в гармонии, трусом он не был. Мартину в детстве не хватило бы смелости поставить Бена на место.
Он всех боялся: Бенов, которые толкали его на переменах, отнимали у него по дороге в школу яблоко, а по дороге домой срывали с головы кепку и надевали на высокий заборный столб; учителя, который ставил его в угол лицом к стене, хотя он, слишком робкий для дурных поступков, ничего дурного не делал. Он не ходил в детский сад, не научился отстаивать свои права, и потому его долго обижали в школе. Обижали и на улице, соседские дети, не принимая его в свои игры или унижая во время игры, дразня его, носившего очки, «очкастым наци».
А как он боялся матери! Не того, что она накричит на него или ударит. Он боялся, собственно, не ее; это был страх не оправдать ожидания. Не сделать все, что в его силах, когда нужно было сделать все, что в его силах; не помочь ей по дому или в саду, зная, что это святой долг человека – помогать, если от него ждут помощи; обидеть кого-нибудь, зная, что нужно быть отзывчивым и предупредительным. Причем надо было не просто исполнять свой долг, а делать это охотно, с готовностью и радостью. Оправдал он или не оправдал ожидания, выяснялось перед вечерней молитвой, в ходе своеобразной проверки совести, когда мать вместе с ним определяла, какие именно черты и свойства помешали ему в этот день быть на высоте.
Страх не оправдать чужих ожиданий никогда его не покидал. Ожидания Уллы, которая так решительно выбрала его, он смог оправдать лишь тем, что тоже решительно выбрал ее. Годы их совместной жизни были счастливой порой. Давид оказался роскошным подарком судьбы! Но были ли эти годы счастливыми потому, что он радовался Улле и Давиду и их совместной жизни, или потому, что он радовался, оправдав чьи-то ожидания в роли пожилого мужа молодой женщины и отца маленького ребенка, – этого он понять не мог.
Со страхом можно было жить; он ни разу не пожертвовал своими убеждениями, ни разу не ушел от конфликта из-за страха. Но это была нелегкая ноша, и ему хотелось избавить Давида от такой тяжести.
Скоро он и сам от нее избавится. Совесть диктует ему определенные условия в отношении его смерти. Он умрет так, чтобы ни для Уллы, ни для Давида это не стало травмой. Врач прав, о самоубийстве не может быть и речи, ему придется догнивать в отделении паллиативной медицины или в хосписе, потом они простятся с ним, и он навсегда уйдет из их жизни. Но зато в смерти ему уже не надо будет оправдывать ничьих ожиданий.
Было уже поздно. Он сидел в кресле, ждал Уллу, незаметно заснул, снова проснулся, налил себе еще вина, потом еще. Бутылка была уже почти пустой. В смерти он наконец обретет свободу. Идиотская мысль. Продукт красного вина. В смерти он станет не свободным, а мертвым.
10
В воскресенье он тоже работал в саду. И вдруг ему стало страшно. Через два дня истекает двенадцатая часть отпущенного ему срока, а он не придумал ничего умнее, чем работать в саду!
Вечером он опять растопил камин и открыл бутылку вина. Улла подсела к нему:
– Ты хочешь мне что-то сказать?
– Помнишь, ты говорила, что видела фильм о том, как какой-то мужчина умирает от рака и перед смертью записывает видео для своего еще не родившегося сына?
– Помню. Я подумала, что ты мог бы…
– А ты помнишь, о чем эти видео?
– О чем… – Она вздохнула. – Это было так давно. Я помню, как он приходит к целителю, который его не может вылечить. Еще помню, как он записывает видео в саду. А больше, честно говоря…
– Судя по всему, это произвело на тебя впечатление, иначе бы ты не предложила мне такое.
