Страница 3 из 4
– Донгмэи, что ты такое говоришь! – моментально вспомнила о своей любви к единственному внуку Кинглинг.
– Неужели какие‑то железки тебе дороже родного брата?! – подключилась Айминь. – Я воспитывала тебя совсем не такой!
Пока дамы были заняты, я тихонько улизнул из‑за стола и быстрым шагом, готовясь делать вид, что не слышу окриков – их, к счастью, не последовало – прошел через сад, споткнувшись о невесть откуда нарисовавшегося черного кота – не наш, просто в деревне их как грязи – прихожую, большую комнату, коридор и оказался в своей комнате. Голова затрещала с новой силой, руки неожиданно для меня самого начали трястись, зубы сжимались от кипящих в душе эмоций. Здесь я жить точно не буду – даже если придется шить кроссовки в подвале дядюшки Ляо за миску риса в день и спальное место рядом со швейной машинкой, я не задумываясь выберу именно этот вариант. Такой дружелюбной атмосферы я точно не выдержу, и в какой‑то момент эти длинные пальцы как следует сожмут чью‑нибудь загорелую шею, а я проведу остаток своих новых дней в тюрьме. Взгляд упал на лежащий на столе смартфон. Или может попытаться что‑то исправить?
Поморщившись – отвык от подросткового гормонального фона, а здесь еще и чужие для меня реакции и мысли так и норовят в голову залезть – я перевел взгляд на книжную полку. Расставлять приоритеты правильно – это привилегия взрослых людей, поэтому лучше я хотя бы немного полистаю методические пособия для подготовки к экзамену: в моей ситуации каждый балл станет ступенькой, позволяющей избежать подпольного производства «палёных» кроссовок и карьеры фермера – ни того ни другого я не хочу.
Глава 4
К трем часам ночи я успел восемь раз заверить «Госпожу», что корпеть над учебниками в последнюю ночь перед экзаменом это нормально, дважды вежливо послать китайского папу заниматься своими делами, пятикратно успокоить китайскую маму тем, что отныне стану беречь карму как следует и дважды прожестикулировать бабушке Джу «да сдам я экзамен». Параллельно я смог понять, что Ван‑Ван‑то в целом пацан способный, и хотя бы на «троечку» общекитайские предметы сдать я смогу. Да, на университет не хватит, но тут же как бы социализм, а значит хотя бы местечко в ПТУ и рабочая профессия мне обеспечены. Решив, все что не так уж и плохо, я с чистой совестью лег спать, время от времени просыпаясь от изжоги и шорохов двери – родня проверяет, чем это я тут занимаюсь.
Ранний подъем последствий почти не принес – молодой организм продолжал «гореть» изнутри, но недосып перенес стоически.
– Малыш, не забудь помыться красным шампунем! – появилась в моей комнате одновременно со звоном будильника в смартфоне бабушка Кинглинг. – И вытрись этим! – оставила мне красное полотенце и свалила.
Удачи много не бывает, но лучше все‑таки надеяться на самого себя. Прихватив шампунь, красные трусы, красную футболку и красное полотенце, я вышел в коридор. Дом Ванов кипел жизнью – даже близняшек разбудили, чтобы те тоже проводили меня в такой важный день – пах вчерашним куриным бульоном, а в большой комнате, над телеком, повесили кусок ватмана с красными буквами: «Желаем хорошо сдать экзамены, наш любимый малыш!».
– Давай быстрее, – раздался со стороны кухни голос китайского папы. – Через сорок минут нам нужно выезжать! И почему ты не разбудила его раньше? Вдруг мы опоздаем? – вопросы прозвучали тише, а ответила на них «Госпожа».
– Если не будешь ползти как черепаха, успеете. Малышу нужно было набраться сил перед таким важным днем – сегодня от него зависит судьба всей нашей семьи, которая из‑за тебя пала на самое дно!
Милое семейство Ван с самого утра полно сил и желания сворачивать друг дружке кровь – разве это не здорово? Поморщившись, я ускорил шаг. Ну и духота в этакую рань! После прохладного благодаря кондиционерам дома аж дыхание перехватывает, а влажность такая, что и без всякого душа, просто за время пути в город, я вымокну до нитки.
Теплая роса – впервые с таким сталкиваюсь – приятно смочила ноги и заставила серые резиновые шлёпки блестеть. В душе, на полочке, нашлись новая зубная щетка и тюбик зубной пасты. Красного цвета конечно же. Меня начало трясти – не от теплой воды из лейки душа, и не от Ванов с их любовью к приманиванию удачи, а от предстоящих экзаменов. Давно забытое, но вполне «моё» ощущение. Успокойтесь, гормоны, я нормальный взрослый мужик, и такой ерундой нервы себе жечь не хочу.
Намыливая волосы, поймал себя на том, что ногти как‑то слишком сильно царапают голову. Какая там нафиг «ерунда»?! Это же полноценное китайское ЕГЭ, и от него в моем случае зависит вообще вся дальнейшая жизнь! Ваны слишком бедные, чтобы позволить себе инвестировать в единственного сына дальше. Гаокао показывает не только знания наследника чесночных полей и трактора, но и его перспективы: сдам плохо, и все махнут рукой, переключившись на близняшек – с ними‑то пока не все ясно, а Ван‑Ван будет признан пригодным лишь к садовым работам.
Глубокие вдохи и выдохи заставили закашляться – мыльной воды нечаянно нахлебался. О, красная мочалка – может хоть ты мне поможешь не трястись? Как всегда, как и везде – помочь не может никто и ничто, всё сам. В голове всплыли обрывки слышанного про Китай в прошлой жизни – в какой‑то момент из каждого утюга полезло, вслед за крутым витком политической ситуации. Социал‑дарвинизм, мол. Китаец без выгоды для себя ничего не делает, мол. А где иначе? У нас? К черту – люди везде плюс‑минус одинаковые. Вот Ваны меня вчера весь вечер удивляли, а сегодня добавили, но удивляться тут нечему. Да, мне повезло, и я родился в нормальной, любящей семье, где было принято поддерживать и беречь друг дружку, но таких как Ваны разве не было? Да у меня каждый второй знакомый с такой пачкой детских травм в голове ходил, что оторопь брала – как он вообще выжить умудрился?
Отстраненные рассуждения помогли, и к окончанию процедур я был почти спокоен. Сдам я эти экзамены, а даже если облажаюсь, смысла переживать все равно нет, потому что ничего уже не исправишь. Сегодня – седьмое, второй раунд – завтра, восьмого. Результаты придут двадцать пятого, а значит после экзаменов у меня будет «зазор» почти в три недели. За это время нужно постараться вжиться в Ван‑Вана – процесс идет, как минимум с координацией движений проблем уже не возникает – изучить в меру сил специфику жизни в Китае и постараться не передушить такую хорошую семью. К моменту получения результатов экзамена я должен выбрать универ и профессию – это будет план «а». В качестве плана «Б» нужно выбрать ПТУ и опять же профессию. План «в» – побег из дома в город на подпольную фабрику кроссовок. План «г» оставляем на случай, если из города меня выгонят нафиг уважаемые чиновники и полицейские: без прописки нефиг делать, вали расти чеснок. Подробно этот план продумывать не хочу – слишком от него веет безысходностью.
Закрыв кран, я принялся вытираться красным полотенцем. Прописка, блин! Мне бы в прошлой жизни и в голову не пришла такая нелепость – любой житель России мог спокойно перемещаться из одной ее точки в другую, устраиваться там на работу и даже прикрепляться к поликлинике. Да, формально нужна была регистрация по месту нового жительства, но именно что «формально» – настолько пофигу на нее всем было. Здесь совсем не так – добрая социалистическая китайская власть выставила очень крепкий барьер на пути стремящихся к лучшей жизни крестьян.
Прописаться в городе можно несколькими способами. Самый простой, пригодный в основном для девочек (да знаю я, что мир несправедлив, успокойся уже, Ван‑Ван!), это «сочетаться» с городским жителем. Второй – получить образование и устроиться на работу в городе. Третий – для так сказать «свободных художников»: зарабатывать больше определенной суммы. Вот «мои» сестренки, например, если у них попрёт интернет‑карьера, смогут эту возможность использовать. Еще крайне желательно не иметь в биографии сильных косяков типа судимости.
Без прописки не берут на городскую бюджетную работу. Без нее нельзя легально купить квартиру. Без нее закрыт доступ в поликлиники, библиотеки и даже спортивные залы – в том числе коммерческие. Без нее нельзя открыть счет в банке – только в сельских филиалах. Без прописки у родителей ребенок не может поступить в городскую школу и даже детский сад. Огромное, вызывающее у меня настоящую оторопь поражение в правах! Что ж, понять Партию можно – китайцев очень много, а крупные города перенаселены. Несправедливо, но рационально.
Усиливается такой интересный барьер тем, что в деревнях хуже школы – нормальные учителя предпочтут работать в городах, если им не нравится копаться на приусадебном участке и наслаждаться сельскими пасторалями. Нет кружков, нет секций, а главное – нет репетиторов и денег на оплату их услуг. Ван‑Ван помнил грустную статистику прошлых лет: деревенская молодежь, за прискорбно редким исключением в виде очень одаренных самородков, Гаокао – собственно китайский ЕГЭ – сдает как правило не очень.
Вздохнув, я надел красные трусы и красную майку. Тяжелее всего мне даются «подвешенные состояния». Нельзя спланировать нормально, нельзя подготовиться, и время от этого тянется в три раза медленнее, а на душе скребутся кошки. Неопределенность хуже работы на чесночном поле или в грязном подвале, потому что не знаешь, что будет дальше.
Вытянув руки перед собой, я сжал длинные пальцы и вздохнул. Жаль, что Ван‑Ван уже почти взрослый – с такой антропометрией я мог бы попытаться поиграть в теннис сам второй раз за две жизни, и, вполне возможно, достиг бы успехов – сколько вообще в Китае «тир‑1» теннисистов? По пальцем одной руки пересчитать можно.
Застарелая боль в душе неприятно пошевелилась, и я прогнал лишние мысли из головы. Про экзамены и выживание в непростых условиях дома Ванов думать надо, а не о давным‑давно утраченном.
* * *
Ван Дэи ради такого важного дня нарядился в старенький костюм, и на блестящем в солнечных лучах мотоцикле смотрелся неплохо. Нарядившаяся в красное, украшенное золотыми цветами платье бабушка Кинглинг смотрелась комично, потому что сидела в коляске. Одетый в красные трусы, красную майку, красные носки и школьную форму поверх всего этого я – комсомольский значок с красным флагом поверх золота отчего‑то порадовал и немного успокоил – разместился за спиной китайского папы, и бабушка всю дорогу не отрывала от меня строгого взгляда. Да не упаду я, отстань!
По мере приближения к городу трафика на дорогах становилось больше, улучшалось качество дорог и количество машин европейских и японских производителей.
– Правда интересно, что никто даже не догадывается, что эта рухлядь, – посмотрев на меня с улыбкой, Ван Дэи с хорошо считываемой завистью в голосе похлопал ладонью по бензобаку. – Стоит больше, чем все эти «БМВ» и «Мерседесы»?
Точно продать попытается после смерти прадеда, чтобы купить то самое «БМВ» или «Мерседес». Понимаю и не осуждаю, но категорически против – такую технику продавать можно только на грани голодной смерти. Да, вчерашний ужин, согласно памяти Ван‑Вана, однозначно «праздничный», и даже курица на столе семейства появляется не чаще раза в неделю, но мы же ни разу не голодаем.
– Очень интересно! – улыбнулся я китайскому папе в ответ.
Ван‑Ван бы на моем месте ограничился угрюмым «ага», и поэтому номинальный глава семьи моей вполне искренней реакции удивился.
– Следи за дорогой! – шлепнула бабушка Ван Дэя по коленке.
На фонарях, рекламных щитах – интересно, рекламным агентствам Партия платит за это, или просто выбора нет? – и некоторых домах висели агитационные материалы о важности качественной сдачи экзаменов молодежью провинции Сычуань. Удивило обилие «легкой» техники: мопедов и мотоциклов на дороге было гораздо больше, чем машин. Климат подходящий – можно кататься весь сезон.
Социальное расслоение вносило свою лепту в организацию движения: пешеход здесь вообще не человек, и на оснащенных пешеходными переходами перекрестках никто не обращал на разметку внимания: светофор разрешил ехать, значит едем, а пешеход пусть уворачивается – ему от столкновения всяко больше урона будет. Влияла статусность транспорта и на собственно движение: когда мы ехали по шоссе, отец и другие водители отреагировали на звук клаксона позади нас, приняв вправо и пропустив шикарный лимузин, который клаксоном себе путь и расчищал. Точно так же пришлось пропустить «Феррари», «Ламборгини» и прочие относящиеся к категории «люкс» машины. Члены Партии едут, надо полагать, преданные сторонники коммунистических идей.
– Сейчас сдашь экзамены, потом переночуем в квартире Джи – они сейчас отдыхают на Хайнане, поэтому мы будем совсем одни… – принялся озвучивать планы заскучавший отец.
Так вот для кого в коляске лежат мешочек чеснока, копченый свиной окорок и некоторое количество «закаточек» – для городских родственников по линии глухонемой бабушки. Очень дальних – глава семьи там внук троюродного брата бабушки Жуй, и Ван‑Ван за всю жизнь их даже ни разу не видел.
– …Ну а завтра, когда закончишь с Гаокао, сразу же вернемся домой – полагаю, Айминь с девочками оставят нам с тобой не больше двух гектаров…
СКОЛЬКО?!!
Чужая память явила качающие в свете закатных лучей заросли чеснока – соцветия им давать нельзя, вот их нам обрывать и придется, с самого возвращения и до поздней ночи. Крестьянский труд ужасен, и неважно, в Китае деревня или в России – вкалывать все равно приходится от души, от рассвета до заката.
Окраины города Гуанъань – ближайшего к нам крупного города провинции Сычуань – встретили нас стройками. Развивается Китай, сейчас чуть ли не на пике своего экономического развития. Вдали, где‑то в стороне центра, над городом возвышались многоэтажные «стекляшки». Аккуратные, чистенькие многоэтажки утопали в зелени, всюду мелькала и шумела реклама. А еще всюду, куда не кинь взгляд, находились люди: куда‑то торопились по тротуарам, уворачиваясь от решивших проехаться там, где не положено – или здесь можно? – мопедов, заходили и выходили из кафе и магазинов, покупали мелочевку у многочисленных лавочников – некоторые покупали золотого цвета бумаги, тут же сжигая их в ведрах: память подсказала, что это такой вид «денежного перевода» умершим родственникам и друзьям на тот свет.
В какой‑то момент бабушка Кинглинг достала из коляски флажок на шесте и велела мне его держать над головой. Я такой не один – едущие и идущие на экзамен школьники оснащены таким же, и социальное расслоение в своей дорожной части изменилось: теперь приоритет отдавался экзаменуемым и поддерживался мотоциклистами‑полицейскими. Китайский папа и бабушка горделиво приосанились, а я удивлялся уровню организации мероприятия и отношению к нему местных: вон там, на газоне, родители какого‑то школьника устроились в палатках. Ночевали здесь что ли?
Совсем не удивляли рожи ровесников: бледные, украшенные густыми тенями под глазами (девочки постарались это скрыть пудрами и тональным кремом). Некоторые откровенно плакали, другие не стеснялись блевать – вон тот толстый паренек для этого использует сумочку сидящей за рулем мопеда матери. Ты держись, малой, на Гаокао жизнь не заканчивается.
Наш путь закончился у исполинского образовательного центра. Места на переполненной парковке для нас не нашлось, поэтому мотоцикл и отца пришлось оставить около торгового центра в квартале от места проведения экзамена. Ван Дэи неискренне пожелал мне удачи, переместился в коляску и, судя по прикрытым запястьем глазам, собрался подремать.
– Не слушай этого дурня, милый малыш, – бабушка Кинглинг взяла меня за руку и повела по тротуару, вызвав прилив идущего из памяти подростка стыда. – Ты – самый умный, самый красивый и самый старательный из всех Ванов. Куда несешься?! – рявкнула на не вовремя вырулившего из‑за угла доставщика пиццы.
Тот проигнорировал нас так же, как и других пешеходов – привычное дело, видимо. Народу вокруг были тьмы и тьмы – от комсомольских значков поверх школьной формы рябило в глазах, голова моментально начала уставать от обрывков разговоров, шагов, ора клаксонов и двигателей. Девушки и дамы по большей части были закутаны в подобия хиджабов – порой весьма стильных – а над головами людей цеплялись друг о дружку многочисленные зонтики. Быть бледным у азиатов считается красивым, вот и прячутся.
– Попей, милый, – бабушка вынула из сумочки красную бутылку с красным чаем.
Я послушно попил.
– Твой кретин‑отец не оправдал наших ожиданий. Мы сделали для тебя все, что могли – таких вещей как у тебя нет ни у кого в деревне, – принялась напоминать о моральном долге Ван‑Вана. – Жертвуя комфортом и выделяя тебе лучшие куски, мы все надеемся на то, что ты хорошо сдашь экзамены, получишь хорошее образование и добьешься в этой жизни успеха. Все мы надеемся на тебя, наш добрый малыш. Мы верим, что когда‑нибудь ты приедешь в родную деревню на дорогой машине, полной великолепных подарков. С нетерпением жду возможности посмотреть на лица этих противных соседей…
Забавно, но идущие рядом с нами родители и бабушки накачивали своих отпрысков примерно тем же самым. Немного поразмыслив, я решил не расстраиваться такому отношению и не осуждать китайцев: просто то, что очень многие семьи в России выговаривали своим детям намеками или надеялись на то, что все это само собой подразумевается, здесь говорят прямо в лицо. Неприятно, но приятная правда вообще штука в этом мире редкая.
Глава 5
К комсомольским вожакам Ван‑Ван относился так, как и положено деревенскому пареньку, прекрасно видящему специфичность построенной Партией системы – как к лицемерным ублюдкам, которые почему‑то считают себя лучше других. Я не согласен: просто такой у студенческого возраста ребят, толкнувшим собравшимся в аудитории нам напутственную речь вариант карьерной лестницы, и флаг им в руки. Мир он вообще не справедлив, но если не уподобляться камню из известной поговорки, можно устроиться вполне неплохо. Один раз у меня получилось, значит получится и второй, пусть и ценой многих лишений длиной в несколько лет и набитых неправильными решениями шишек.
Школьников на Гаокао собралось много – считать я и не пытался, но образовательный центр размером с неплохой такой стадион был полон битком, и через фойе пришлось медленно брести, ловя болезненные толчки локтями и раздавая такие же. Навскидку – с десяток тысяч школьников собралось. Всех пропустили через рамки металлодетекторов, всех проверили по фотографиям, регистрационным номерам и китайский бог знает по чему еще.
Аудитория, куда каждого экзаменуемого провожал помощник, была огромной – да сюда пяток международных авиалайнеров загнать можно! – поэтому в ней царило гулкое эхо. Жужжащие кондиционеры заставляли ёжиться – промок на влажной жаре снаружи, но помимо озноба никаких неприятных ощущений, к моему удивлению, не было: такое чувство, словно влага из воздуха оседала на мне, разбавляя пот и не давая вонять и чесаться.
Аудитория была щедро заставлена столами. Считать не стал, но минимум полтысячи учеников здесь наберется. Столы были оснащены табличками с номерами, а во время очередной регистрации – случилась на входе – нас отправлял в нужном направлении строгий тощий китаец в очках и костюме. Преподаватель из другой школы – их здесь очень много, и все «чужие», чтобы избежать жульничества.
Вот к городским учителям Ван‑Ван относился интереснее: искренне уважал, немного завидовал статусу и едва ощутимо обижался, словно спрашивая «а чего это вы такие классные не снизошли до работы в моей деревенской школе?». Тело на автоматизме отвешивало положенные поклоны, лицо на чистых рефлексах принимало должное почтительное выражение, и проблем у меня не возникло – веду себя как все.
Мое место оказалось в конце первой трети от начала аудитории, в середине. Справа нашлось знакомое лицо – односельчанин и одноклассник Ван‑Вана Лю Гуан. Мой предшественник во многом именно ему обязан обилием шуток про «кузнечика», некоторыми тумаками и очень маленьким местом в школьной иерархии. Сложен Лю Гуан очень так по‑деревенски: невысокий, но широкий и с вот‑такенными кулаками. Сквозь пухлые щеки проступал жизнерадостный румянец, но в целом вид у «врага Ван‑Вана № 1» был тот еще: руки трясутся, глаза – красные от недосыпа, и он даже не обратил внимания на любимую жертву. Все равны перед Гаокао!
Слева сидела девчонка. Страшненькая, с десятком лишних килограммов там, где девочкам их иметь обычно не хочется, в черных толстых очках, и тоже нервничает. Удачи тебе – пусть и с «врожденными привилегиями», тебе придется попахать, чтобы преуспеть: на такую невесту реально качественный жених клюнет только при великом везении. Соседи спереди и сзади являли собой ничем непримечательных китайских школьников, и я счел такое «добрососедство» приемлемым. Если уродец справа будет надоедать, просто нажалуюсь учителю – с Гаокао нарушителей дисциплины выгоняют без жалости, и это становится очень большим пятном на репутации.
Проходы между столами будут патрулировать учителя и комсомольские вожаки. Первый экзамен – китайский язык – начался ровно в девять утра, аккурат под конец напутственного слова высказавшегося вслед за комсомольскими вожаками старенького, согбенного, окрашенного в черный цвет – седина это слабость типа? – старичка. Важный человек, видимо.
Окинув взглядом листы с вопросами, я успокоился полностью. Китайский язык Ван‑Ван знал неплохо, и я был уверен в ответах на три четверти вопросов. Рудименты подростка уверены были меньше, но это ерунда. Взяв карандашик, я взялся за дело. А прилежность и усидчивость‑то у пацана натренированы: словно погрузившись в поток, я сам не заметил, как прошло полчаса. Сменив листочек, я бросил взгляд на Лю Гуана. Дела у него были плохи – едва одолел первую половину листа, и теперь злобно на меня таращится. На здоровье.
В какой‑то момент я наткнулся на творческое задание, тема которого вызвала почти умиление – «Влияние Партии на нашу жизнь». Знание цитатника Мао сильно пригодилось, но злоупотреблять я им не стал – времена в Китае специфические, и при всем декларируемом уважении к Кормчему, нужно радоваться нынешним, более свободным и сытным временам.
В финальной части листок предложил мне написать сочинение, начинающееся с фразы «Старик сидел в кресле. Он хлопнул ладонью…». Я, само собой, написал почти свою – с поправкой на возраст – историю о сожалениях старого теннисиста, который из‑за травмы не смог играть, но вырастил многих достойных спортсменов в качестве тренера. Китайцам должно понравиться.
Сочинение далось на удивление легко, но заставило погрузиться в собственные, отболевшие – отболевшие, я сказал! – сожаления глубже, чем мне бы хотелось. Вытянув длинную руку Ван‑Вана, я мысленно вложил в нее ракетку и плавно, чтобы не вызвать подозрений патрулирующих проходы наблюдателей, проделал пару стандартных атак. Может все‑таки попробовать? Нет, поздно – только для удовольствия, когда появятся лишние деньги и свободное время. Не отвлекаемся.
В одиннадцать часов к соседке слева подошел «надзиратель» и потребовал очки, которые она безропотно отдала. Он поводил вокруг очков противно пищащим прибором, положил в коробку и унес. Остаток экзаменов бедная девушка буквально водила носом по бумаге, силясь разглядеть написанное. Так сразу и не поймешь – бардак это (почему сразу не отобрали?) или злоупотребление полномочиями (если бы в очках нашелся микронаушник, мою соседку бы выгнали с позором). Еще раз – удачи тебе!
В половину двенадцатого нам велели отложить карандаши и покинуть аудиторию – всё, первый этап Гаокао закончился. Лю Гуан попытался как бы невзначай толкнуть меня плечом, но готовый к этому я спокойно увернулся, не став утруждать себя подножками и ответками – нафиг, настучит учителям, подкрепив это слезами, а те и разбираться не станут: им же плевать, проще выгнать меня в деревню от греха подальше. Настолько «плевать», что даже тихую просьбу девчушки‑соседки вернуть ей очки даже не обратили внимания.
В коридоре, в числе прочих взрослых, меня встретила бабушка Кинглинг, задавшая единственный возможный в этом месте и моменте вопрос:
– Ну как?
– Уверен в трех четвертях ответов, – честно ответил я. – Успел ответить и на остальные. Два – наугад, но надеюсь, что твои подарки принесут мне удачу.
Конкретика бабушку удивила – Ван‑Ван бы отмахнулся и выдавил что‑то вроде «нормально» – и от этого она даже не стала меня ругать за финальную четверть и «наугад».
– Идем, тебе нужно как следует покушать перед математикой, малыш, – взяв меня за руку, бабушка потащила меня через толпу. – Три четверти – это хороший результат, – выдала моральный «пряник». – Твой отец в свое время за язык и математику набрал жалкие 110 баллов, за иностранный – только 18, а за науку – 80, и ему пришлось пересдавать экзамен. Но даже на пересдаче он набрал меньше четырех сотен баллов, и ему пришлось довольствоваться экономическим отделением третьесортного аграрного университета…
– Тупица! – раздался слева‑сзади наполненный презрением женский возглас.
– У Лю Дэйю отвратительный характер, – обернувшись вместе со мной и увидев, как «травителю» Ван‑Вана отвесила подзатыльник тщедушная маленькая женщина с неприятно‑кислым лицом и длинным крючковатым носом, прокомментировала бабушка. – Как и у всего их горе‑семейства. Ты ведь держишься от противного Лю Гуана подальше, как я тебе и велела? – строго посмотрела на меня.
– Судьба посадила его справа от меня, и я от души порадовался тому, что этот дурак не справился и с половиной заданий, – не без влияния остатков Ван‑Вана во мне ухмыльнулся я.
Изящно прикрыв рот ладошкой, «Госпожа» мелодично рассмеялась, и я невольно залюбовался – в деревенских декорациях и во время бытовых ссор с домочадцами манеры бабушки Кинглинг воспринимались чужеродными, но здесь и сейчас я словно увидел ту, кем она когда‑то была и до сих пор пытается быть: интеллигентной китаянкой из в доску городской семьи. Это в общем‑то очевидное со старта понимание что‑то изменило в моем к ней отношении. Изменило в лучшую сторону, переведя «стрелку» из глубокого, приобретенного от Ван‑Вана и усиленного собственными первыми впечатлениями «минуса» куда‑то в положение «нейтральное».
* * *
Чего у Партии и их подчиненных из местного министерства образования не отнять, так это организаторских способностей. Пока мы сдавали китайский язык, на улице и других временно освобожденных от движения площадях перед образовательным центром успели выставить туристические пластиковые столики – с зонтами! – и стульчиками, чтобы экзаменуемые и их сопровождающие могли с комфортом пообедать. Не плошали и торговцы – лотков, тележек и прочего здесь собралось немерено, и душный и влажный воздух от этого наполнился запахами выпечки, специй и прочего. Дела у торговцев шли неплохо – если деньги есть, зачем тащить с собой контейнеры и баночки, как это сделали мы?
Мне, впрочем, домашняя еда почти всегда – за исключением пары лет в поздне‑подростковом возрасте – нравилась больше всяческих фастфудов, включая и вполне «скрепные» пирожки, поэтому смоченным соевым соусом вареным рисом с вареными куриными «запчастями» – бульон с утра был выпит, пришлось вот так – и свежими овощами с семейного огорода я насладился от всей души, с удовольствием запив это зеленым чаем из термоса под парную булочку.
Бабушка продолжала предаваться воспоминаниям о том, кто как и когда на ее памяти сдавал экзамены, а меня больше интересовала развернувшаяся справа от меня сценка – девушка‑«соседка» с рыданиями рассказывала своей неприязненно взирающей на дочь высоченной и худющей, дорого одетой и весьма красивой матери о том, как у нее отобрали очки, не забывая, впрочем, клянчить между всхлипами купить булку с джемом у ближайшего торговца и закидывать в себя палочками «пустой» рис из контейнера.
– Посмотри на себя, жирная свинья! – принялась орать на «соседку» мать. – В такой важный день, когда под угрозой твое будущее и твоя карьера, тебя больше всего интересует жратва! Такой корове как ты ни за что не найти такого хорошего мужа, как наш любимый глава семьи, поэтому в кои‑то веки выключи свою алчную утробу и включи голову – мы дорого заплатили репетиторам, чтобы в ней хоть что‑то появилось! А теперь из‑за твоей подозрительной, прыщавой лошадиной рожи мне придется раскошелиться на линзы! Благодари мою предусмотрительность – я как чувствовала, что рецепты стекляшек для твоих никчемных свинячьих глаз лучше взять с собой!
С шумом отодвинув складной стул – а он ведь легкий, и как умудрилась? – ярая сторонница китайской педагогики с высоко поднятым подбородком и нервно поправляемым ремешком сумочки на плече направилась через дорогу – к торговому центру, где, надо полагать, имеется закуток оптики.
Пошмыгав носом и покончив с рисом, бедная жертва китайского воспитания достала из кармана розовый кошелечек с кошачьей мордочкой – лично вышивала, судя по старательным, но не до конца правильным линиям – и пошла утешаться булочкой с джемом. Очень девчушку жаль, но опять же – хоть слово лжи ее мать сказала? Тем не менее, начинаю немного завидовать глухонемой бабушке Джи – та хотя бы в мире тишины живет.
– Не повезло этой женщине с дочерью, – проследив мой взгляд, вздохнула бабушка Кинглинг.
Я невольно хохотнул – как по мне, тут «не повезло» как раз «соседке» – да, мать просто режет правду‑матку, но может стоило немного постараться с воспитанием дочери и посадить ее на диету до того, как сформировался круг «я толстая – у меня стресс – я заедаю стресс – я толстая…»? Тут к психиатру толковому ребенка вести нужно, причем вместе с собой, а не орать на всю улицу, расписываясь в своем педагогическом провале.
В два часа нас начали запускать обратно в образовательный центр. «Соседка» к этому времени успела получить линзы, но выглядела еще менее уверенной, чем раньше – спрятать часть некрасивого лица теперь не выйдет. Крики матери ей, полагаю, до одного места – если на нее так орут прилюдно, на улице, значит уже давно привыкла. «Враг Ван‑Вана № 1», Лю Гуан, тоже попался на глаза – пытаясь выглядеть спокойным и независимым, он прошел сквозь арку металлодетектора с руками в карманах, и огреб за это моральных люлей от охранника, комсомольского вожака‑наблюдателя, парочке обрадовавшихся шансу проявить бдительность учителей и собственной матери – последняя сразу же начала плакать, извиняться, кланяться и отвешивать нерадивому отпрыску звонкие подзатыльники. К немалому удовольствию окружающих конечно же – такое интересное и бесплатное шоу не каждый день увидишь!
Аудитория – та же, но места за столами перераспределили, отчего последить за делами «соседки» и Лю Гуана я больше не смог. Теперь я оказался спереди, на крайнем от окна ряду, а весь экзамен рядом со мной простоял персональный наблюдатель. Спрашивать «почему так» я не стал – как минимум не ответят, как максимум – наорут или вообще выгонят, поэтому пришлось довольствоваться предположением: во время написания сочинения я немного помахал воображаемой «ракеткой» и вызвал этим достаточные для пристального за мной присмотра подозрения. Не мешает и ладно.
На столе нашлись пара новеньких простых карандашей, пара ручек с черным стержнем и стояла поллитровая бутылка воды без этикетки – тот же набор, что и перед первым экзаменом.
Математика Ван‑Вану давалась хуже языка, но «гуманитарием» пацана назвать язык бы у меня не повернулся. Метод я избрал привычный, отработанный еще в прошлой жизни – если не получается решить пример или задачку уверенно и сразу, ее нужно пропускать и возвращаться потом, когда не останется выбора. Память Ван‑Вана, словно обрадовавшись, что я перестал ее подавлять, а совсем наоборот, неожиданно порадовала – некоторые решения я «переписал» прямо оттуда, из довольно детализированных сценок, где эту самую задачу разбирал преподаватель. «Вернулся» к пропущенному я через полтора часа – сразу решить получилось довольно много. Поковырявшись до окончания экзамена, я со вздохом перевернул листочек – только ответ в задачке записать осталось, пары секунд не хватило. Жаль. Может засчитают все‑таки? Решение‑то записано, и я уверен, что оно правильное.
Первый день Гаокао на этом завершился, и уважаемый председатель экзаменационной комиссии – крашеный дед – удостоил нас десятиминутной, как и положено – скучнейшей – речью, в которой рассказал о важности знания китайского и математики, но не забыл напомнить и о значимости дня завтрашнего. Часть сдававших со мной экзамен ребят завтра я не увижу – произойдет распределение по профилям: научный и гуманитарный. Ван‑Ван еще в бытность владельцем этого тела сделал выбор в пользу второго, и я был с ним солидарен. Социология, география, история – три эти предмета сдаются единым экзаменом, и в финале состоится экзамен по русскому.
Встретившись с бабушкой Кинглинг в коридоре, мы отправились будить китайского папу. Многие школьники спали на ходу – выложились на полную, других ругали, третьих – хвалили, а четвертые тупили в телефоны. По пути я снова выдал «Госпоже» подробный отчет, старательно отгоняя как Ван‑Вановское раздражение ее дотошностью, так и раздражение собственное: во время учебы в университете мне до смерти надоели вот эти вот моменты, когда ты сдал экзамен или зачет и хочешь выкинуть его уже из головы, а вынужден отвечать на вопросы одногруппников, которым страсть как хочется устроить «пересдачу» прямо в коридоре. Особенно бесили те, кто тоже успел сдать – все равно же ничего уже не изменишь, так чего себя и людей попусту изводить?
Глава 6
Проводив взглядом указатель с надписью «Деревня Пайфан. Дом‑музей Дэна Сяопина», я словил Ван‑Вановский флешбек о том скучнейшем дне, когда его с одноклассниками возили в Дом‑музей на экскурсию. Когда самый интересный экспонат выставки это собственно статуя Дэна Сяопина – довольно посредственная, кстати – ждать интересного не приходится. Дэн, однако, молодец – во многом благодаря мудрому руководству этого последовательного сторонника идей Великого Мао Цзэдуна Китайская Народная Республика вышла на беспрецедентный уровень развития… Стоп! Это уже чужая идеологическая накачка мои мысли направляет, лучше возьму себя в руки и посмотрю на город и – там, где их видно за домами – окружающие красоты.
Покрытые зеленью холмы, в окружении которых располагался город, смотрелись неплохо. Радовало и обилие зелени на улицах, парках и в скверах. Дома на этом фоне смотрелись так себе – серенько и откровенно грязновато. Не потому что китайцы грязнули, а по чисто объективным причинам: здесь жарко и влажно, вот и прут плесень да мох из всех щелей.
Народ по улицам бродил в массе своей, как и почти везде в мире, одетый в синтетику и подделки известных брендов. На последних порою бросали презрительные взгляды китайцы и китаянки, одетые в чуть более дорогой ширпотреб. Смешные, но понять можно – когда в стране миллиард с лишним жителей, волей‑неволей начнешь лепить на себя бирки, логотипы и цепи, просто чтобы хоть как‑то выделиться. Понимал я в прошлой жизни и мажоров из богатых семей, которые у меня тренировались – кому‑то может показаться странным, но как правило это были неплохие ребята. Да, порой ленивые и хамоватые, но это вина родителей – не нужно откупаться от ребенка подарками, нужно его воспитывать.
А одежда… На нее мне в прошлой жизни пофигу было – спортивный костюм штука удобная и многофункциональная – и в этой будет так же, несмотря на скребущиеся от зависти при виде ровесника в ветровке с логотипом WTAPS – японский бренд для как бы «прошаренных». Лучше бы, уважаемый Ван‑Ван, мир в душе искал, как велит тебе главный китайский учитель Конфуций, а не облизывался на яркие картинки в интернете, забивая голову сочетаниями букв – зачем это?
Стоило нам дважды ослушаться указателя с «Домом‑музеем», свернув с проторенной туристами тропы, как инфраструктура прямо на глазах начала деградировать: появились ямы на доселе идеальных дорогах, недавно крашенные и тщетно очищаемые от плесени и мха дома сменились откровенно обшарпанными, а дорогих машин и одетых в «люкс» людей почти не стало. Мотоцикл привез нас в совершенно «спальный», совершенно безликий район, застроенный серенькими многоэтажками. Из сетевого супермаркета с красной вывеской «Jiajiayue» вышла молодая китаянка с пакетом в левой руке, правой вытащив на улицу своего сопротивляющегося и ревущего отпрыска лет четырех. Оказавшись на улице, пацан принялся пинать мать одетыми в синие кеды ногами, а та совершенно не обращала на это внимания. Не обратила она внимание и на то, что ее сын потерял равновесие, упал, стесал о тротуар коленку, и, удвоив громкость, потащился пятками по тротуару за матерью. Так на поводке тащат собак. Очень интересное в Китае воспитание. Заметив по пути еще пяток таких сценок, я выявил некоторую закономерность: пока ребенок толком не соображает, его терпят, а потом словно отыгрываются за все сразу, стремясь вложить в голову как можно больше комплексов и травм. Что ж, не мне судить – я здесь вообще чужой, а Китай как ни крути процветает и очень древний, а значит такое воспитание реально работает.
Родственники наши жили хоть и на окраине, но в новеньком, огороженном от остальной Поднебесной забором жилом комплексе. Этажность невелика, и это, вместе с очень приятным, оснащенным детской площадкой и сквером с молоденькими, но уже умеющими радовать глаз зеленью деревьями, придавало месту нашей ночевки престижности.
– Неплохо живут хирурги, – остановившись у шлагбаума на въезде, с отчетливой завистью в голосе вздохнул отец.
Само собой, без встречи с охранником не обошлось – выбравшись из украшенной камерой видеонаблюдения будочки рядом со шлагбаумом, упитанный плешивый китаец лет сорока пяти, не заморачиваясь одергиванием криво сидящей униформы смерил остановившихся нас хмурым взглядом и нейтрально‑вежливым тоном спросил:
– Добрый день. К кому из многоуважаемых жильцов вы прибыли в гости, уважаемые?
Переговоры на взяла конечно же бабушка Кинглинг:
– Добрый день, уважаемый. Мы приехали к Джи, корпус номер три, квартира двадцать семь.
На всякий случай посуровев – а ну как врём? – охранник счел нужным сохранить вежливый тон:
