Читать «Самый лучший комсомолец. Том 2» — Павел Смолин онлайн
Страница 4 из 7
– Разумеется, Леонид Матвеевич, – без малейшего акцента выразила согласие наша «шоколадка».
Второе поколение Советских кубинцев потому что. Но на исторической родине бывала, раз Леонид Матвеевич оговорку сделал.
– Итак, в первую очередь… – начал инструктаж МИДовец, чтобы закончить его через два с половиной часа.
Судя по мордашкам, целиком уловить его посылы удалось только мне и Виталине.
– Вопросы? – без особой надежды на последние спросил куратор.
– А почему нельзя держать руки в карманах? – спросил я. – Я видел немало фото‑ и видеоматериалов, на которых аборигены так делали, а окружающие не спешили придавать их общественному порицанию.
МИДовец подвис, откашлялся и пошел вредному мальчику навстречу:
– Не держать руки в карманах – это рекомендация, и, если сильно хочется, или, например, холодно, можно так делать.
Люблю Вилочку веселить.
– Спасибо! – поблагодарил я. – А у меня еще вопрос есть, не совсем по теме – к кому я могу обратиться по поводу организации экскурсии в ГДР для моей школьной параллели на летних каникулах? Без меня в составе, но за мои средства.
– Это потом, а сейчас, товарищи, если вопросов не осталось, уважаемые дамы могут быть свободны, – отпустил он девушек из группы, пожевал губами на оставшуюся рядом со мной Вилку.
– Виталина Петровна крайне для меня важна, – пояснил я.
– Да, до меня доводили, – опомнился функционер. – Теперь нам нужно согласовать твою персональную программу, Сережа.
– Сразу внесу дополнительный пункт, если можно – перед посещением Германии мы заедем в Аушвиц, посетить одноименный концентрационный лагерь в целях расширения кругозора.
– Наши партнеры могут принять это за сигнал, – поморщился он.
– А нам какая разница? Обещаю за все время пребывания на территории ГДР ни одного немца не упрекать в том, что они пришли и убили два десятка миллионов моих соотечественников – часто совершенно чудовищными способами, – пожал я плечами. – Более того – конфигурации двух совершенно ублюдочных мировых войн выстраивали англосаксы, они же, кстати, саму концепцию концлагеря и придумали, не говоря уже о национализме.
Лицо Леонида Матвеевича приняло жалобное выражение.
– Касательно того, что тебе нельзя говорить… – он полистал свои бумажки, попытавшись найти в них успокоение. – Во‑первых…
– Леонид Матвеевич, я не дегенерат и прекрасно понимаю чем чревато неосторожно брошенное мной слово, – перебил я его. – Давайте не будем тратить время на чушь и позволим вполне разумному молодому человеку, который, во‑первых, мир за Занавесом посещать не хочет от слова «совсем», а во‑вторых долго и последовательно доказывал реальными делами, что ему доверять можно, спокойно работать на благо Родины. Пойдемте за экскурсию для ребят договоримся, и я пойду погуляю по Москве – хоть и на время, а с Родиной попрощаться нужно.
– Мне нужно позвонить, – принял совершенно правильное решение МИДовец.
– Само собой, Леонид Матвеевич, – светло улыбнулся я ему.
Он сходил позвонить, и, конечно же, вернулся с широченной улыбкой, с которой нас и направил на этаж ниже. Там мы договорились об экскурсии для ребят и поехали на Воробьевы горы – просто погулять, как почти нормальная пара.
Поезд отходил от Белорусского вокзала в два часа дня. Провожали меня папа Толя и Таня с Надей Рушевой, Хиля – его жена и сын, а девушек – их родственники, коих оказалось великое множество. Погрузились в выделенный нам вагон вместе с Леонидом Матвеевичем, и, к немалой моей радости, дядей Витей, который будет нашим куратором от КГБ. Справедливо – дядя Петя сопровождал нас в прошлой командировке, и плевать, что там была Колыма, а тут ГДР. Раньше думать надо было!
Мы с Виталиной заняли купе в середине вагона, слева от нас расселили девушек, справа – Хиль и дядя Витя. МИДовец будет путешествовать с охраной, которая заняла места возле выходов. Еще из КГБшников у нас проводница, начальник поезда, машинист и повара с официантами из вагона‑ресторана. Вот это я понимаю «обеспечивать охрану»!
Громкоговорители прохрипели положенное, и поезд тронулся, потихоньку набирая ход. Ехать нам день, ночь и еще день. В Берлин прибудем чуть позже запланированного – из‑за похода в Аушвиц. Зачем это мне? А просто так – ну не был в прошлой жизни, почему бы не побывать в этой? Хуже от этого точно никому не станет, разве что настроение испортится, но с ним я уж как‑нибудь справлюсь.
Немножко поваляв Виталину по полке, оделся, вынул из чемодана колоду карт с рубашкой с изображением Сталина – из Одессы трофей, недавно типографию с такими «хлопнули» – и ироничным басом веско заявил одевающейся девушке:
– Пойду с мужиками посижу.
– А я тогда к подружкам! – изобразила она предельно легкомысленный тон.
Поржали и покинули купе. Пойду к Хилю и дяде Вите – давненько не виделись, чтобы вот так, в нормальных условиях, когда можно просто спокойно поговорить ни о чем. Виталина отправилась в противоположную часть вагона, откуда, из приоткрытой двери купе, доносился очень вкусный и мелодичный смех – не скучают дамы, радуются гастролям. Постучав в нужную мне дверь, получил разрешение войти и умилился – будущая звезда мирового масштаба лущила вареные яички, пока дядя Витя разбирал на запчасти вареную курочку. Ну наконец‑то хоть что‑то по‑настоящему «поездатое!».
– А кому чаю? – очень в тему нарисовалась проводница.
Что ж, иногда немного попутешествовать по земле тоже прикольно! Все будет хорошо – не можем же мы с Вилкой сдохнуть спустя жалкий год моей активной попаданческой деятельности?
Ведь не можем?
Глава 4
– Пожа‑а‑ар!!! – разбудил меня среди ночи панический вопль, и почти сразу раздался визг колес, а инерция попыталась сбросить меня с верхней полки – тщетно, потому что если где‑то есть ремень безопасности, Сережа обязательно пристегнется.
Зато с третьей, предназначенной для багажа полки посыпались вещи.
– К стене! – услышал я Вилкину команду и послушно подвинулся.
Девушка запрыгнула ко мне, вжав в стену, и, получается, прикрыв собой от потенциальных штурмующих палату нехороших людей – вон, в полумраке видно, как она дверь в купе выцеливает.
Вот стоило в Польшу въехать и сразу началось! Лежать было скучно, а трогать Вилочку за мягкие места и отвлекать разговорами в такой ситуации не стоит, поэтому простаивающий мозг сам по себе начал вспоминать об особенностях нашего вагона – он не советский, а международного стандарта сообщения RIC.
Отличается повышенной шириной полок, наличием в купе розеток – непонятно зачем они во времена отсутствующих мобильных телефонов, разве что фен или утюг подключать – умывальника – для доступа к нему нужно сложить столик – и вешалки, а в самом вагоне имеется простенький, но от этого не менее эффективный душ. Вешалка для полотенца в этом самом душе находится снаружи – после помывки приходится за ним вылезать, и мне вчера повезло увидеть не самый важный, но очень приятный кусочек нашей кубинки. Хороший вагон, в общем, мне нравится. А в вагоне‑ресторане нас кормили вкуснейшим цыпленком табака.
Спустя пару минут, в течение которых я косился на задернутое шторкой окно – если пожар настоящий, придется в него вылезать – а поезд окончательно остановился, в дверь постучали «КГБшным» ритмом. Виталина и не подумала расслабиться!
– Верни колбасу, я все прощу, – через дверь процитировал ночной гость дяди Витиным голосом.
Вилочка щелкнула предохранителем:
– Все в порядке.
Данный пароль значит, что ЧП возникло из‑за чьей‑то глупости, и никакие враги к нам не пробиваются.
– Вот бы домой завернули! – мечтательно протянул я. – Пошли посмотрим че там.
– Идем! – Виталина спрыгнула на пол и включила свет, дав возможность рассмотреть заваленное шмотками и открывшимися вследствие падения чемоданами в количестве двух штук.
Невербально договорившись убрать это все потом, вышли в пованивающий гарью коридор, услышав из второго из трех отведенного дамам купе истеричные неразборчивые вопли. Из соседнего купе выглядывал взволнованный, одетый в майку и «семейники» Эдуард Анатольевич. Встретивший нас дядя Витя красовался таким же нарядом, но нацепил кобуру с «Макаровым».
Окончательно убедившись, что все в порядке, девушка убрала собственное оружие в сумочку.
– Катя, – пояснил дядя Витя. – Суп гороховый варила на нагревателе, в душ пошла – думала, успеет. А Люда заметила, что штора загорелась, запаниковала и дернула стоп‑кран. Андрей из подтанцовки с полки упал, колено сломал – все, оттанцевался.
– Пи*дец, – подвел я итог ситуации.
– Вагон‑ресторан же есть! – вслух поразился Хиль. – Зачем она суп‑то варить начала? Если сдобу есть не хочет, чтобы не растолстеть, взяла бы салат овощной – там же за рубли всё! – и начал делится своим богатым гастрольным опытом. – Я в Финляндии яйца на нагревателе варил – это можно, не опасно, а вот суп лучше не стоит.
– Познавательно, но теперь все равно смысла нет, – улыбнулся я ему.
– Совершенно нет! – покивал он.
Потому что я выбил командировочную валюту в пятикратном размере – хватит и покушать, и подарки родным купить, и приодеться.
– Еще травмы? – спросил я дядю Витю.
– Синяки да ссадины. Там, где не видно, – ухмыльнулся он.
– Меняем на ваших, – дал я Виталине отмашку. – И Катю, и Люду.
Контора – орган КРАЙНЕ предусмотрительный, и дублирующий состав подготовила.
– Извините, Эдуард Анатольевич, – ради приличия ввел я Хиля в курс дела. – Я понимаю, что за два дня до концерта менять вокалисток не очень, но, если они на ровном месте умудряются ломать колени подтанцовке и устраивать пожары, значит дальше будет только хуже.
– Я и с дублирующим составом репетировал, так что все нормально, – ожидаемо не стал говниться няша‑Хиль. Зевнув, спросил. – Могу ли я вернуться в купе? Голос, – виновато развел руками, напомнив о физиологических особенностях.
– Спокойной ночи, Эдуард Анатольевич.
Виталина пошла в спецкупе охраны – там у нас рация, договариваться за парочку дублерш и нового танцора.
– Хорошо, что накосячили не отвечающие за этническое разнообразие девушки, – по пути к купе с виноватыми поделился мыслями с дядей Витей. – Дублерши казашка и кубинка у нас есть, но, прости‑господи, они не настолько красивые.
– Спорим она услышала? – хрюкнул дядя Витя, кивнув за спину, где Вилка как раз скрылась за нужной дверью.
– Зачем? Я совершенно точно уверен, что услышала! – хрюкнул я в ответ.
А вот теперь отрубаем эмпатию и игнорируем жалобные, плачущие глаза.
– Извини, Кать, но подпольные кулинары нам в составе не нужны, особенно такие, которые забывают суп на пожароопасных приборах.
– Я больше не!.. – начала было она, но присутствующий здесь охранник зажал ей рот и твердо, но бережно вывел из купе под взглядами побледневших девушек.
– Просто уволена, вернется в Москву и будет жить как прежде, нынче никого в полях не расстреливают, – пояснил я.
Не сильно‑то и помогло!
– Извини, Люд, чисто по‑человечески твою панику я понять могу, но на инструктаже и в МИДе, и вчера в поезде четко перечислены случаи, когда стоп‑кран срывать нужно. Если коротко – никогда, потому что за это отвечает охрана.
Девушку увел второй охранник.
– По прибытии в Варшаву к нам присоединятся дамы из дублирующего состава, – пояснил оставшимся. – Тань, можно тебя на секундочку? – обратился к товарищу младшему лейтенанту.
Больно уж виноватая у нее мордаха – так и читается «вот дура я дура, не уследила!».
– Все ок, чужая тупость – фактор трудно учитываемый, и вообще это мой косяк – надо было сразу ваших набирать, целиком, но чего уж теперь, – тихо объяснил я ей позицию начальства. – Возвращайся, успокаивай этнически разнообразных коллег. Ты остаешься точно, но бдительность удвой, хорошо?
– Хорошо. Спасибо, Сережа, – с облегченной улыбкой поблагодарила она и вернулась в купе.
– Одобряете? – спросил я старшего товарища.
– А это на что‑то повлияет? – спросил он.
– Нет, но важно лично для меня, – честно ответил я.
– Одобряю, – с улыбкой хлопнул дядя Витя меня по плечу.
– Мне бы типа‑спецподготовку пройти, дядь Вить, – попросил я. – Я как раз целиком выздоровел, Виталина меня приемам учит и физически улучшает, но нужна стрельба и особенности перемещения в пространстве в непростых ситуациях. Не хочу ни подыхать, ни Виталиной от пуль заслоняться – я понимаю, что у нее работа такая, но если охраняемый объект сам по себе что‑то может, значит и шансы на совместное выживание повышаются.
– Сделаем, – пообещал дядя Витя.
Добрались до купе подтанцовки, где девушки и парни с грустными мордашками смотрели на заплаканного парня, которому путешествующий с нами врач широкого профиля накладывал шину на поврежденную ногу.
– Ничего не обещаю, Андрей, но по прибытии в ГДР повезем тебя к лучшим врачам, валюту я выбью. Не справятся немцы – отправим туда, где справятся. Починим тебе ногу на максимально возможном уровне. Если танцевать сможешь – после выздоровления с радостью возьмем тебя обратно, если нет – приглашаю тебя работать хореографом в ДК совхоза «Потемкинская деревня», а еще выбью тебе «однушку» в Москве. Скепсис понимаю и не осуждаю, – увидев на его лице без пяти минут панику, сработал на опережение. – Но ты подумай вот о чем – это мой совхоз, а я бы не стал с ним возиться без далеко идущих неожиданных планов. Зарплата – двести семьдесят рублей с премиями за хорошую работу. До свидания, товарищи, – и я покинул их купе, направившись к своему.
Бардак!
* * *
Погода к посещению Аушвица (ака Освенцим) подходила как нельзя кстати – небо затянуто серыми, но, к счастью, безобидными тучами, изо рта валил пар (чуть ниже нуля), под ногами – подмерзшая земля с пожухлой травой, а сидящая на воротах стая ворон встретила нас ехидным карканьем.
– Arbeit macht frei! – указал я на всем известную надпись на воротах. – «Труд освобождает». Кто‑то скажет, что таким образом нацисты обманывали узников, давая им ложную надежду заслужить свободу, но я так не считаю – ведь здешний труд, вернее – уничтожение трудом, и вправду освобождал дух от бренной оболочки, – вздохнул. – Вот только никакого духа не существует, а со смертью оболочки умирают уникальный набор жизненного опыта и комбинация генов. Последняя формировалась миллионы лет, кстати, чтобы закончить свой путь в газовой камере или печке.
Виталина погладила меня по спине.
– Я спокоен, – улыбнулся я ей. – Для современного ребенка это все – словно картинки из учебника истории.
Вру – потряхивает, больно уж атмосфера давящая. А мы еще даже внутрь не вошли!
Обернувшись к многочисленным спутникам (две новых красивых младших лейтенантки и такого же чина КГБшный «плясун», Андрея оставили в Варшаве, откуда он поедет в Берлин чинить ногу), дал им шанс слиться без последствий.
– Последний шанс, товарищи! Там, – указал рукой на ворота за моей спиной. – Нас ждут только горе и чужая, но от этого не менее ужасная смерть. Зверства нацистов знакомы всему миру, и лишних подтверждений не требуют. Я сюда иду, потому что мне это нужно как творческой единице, но вам убивать настроение на много недель вперед совершенно необязательно. Если кто‑то хочет вернуться в гостиницу, никто вас не осудит.
Разумеется, никто и не подумал отказаться.
– Простите, Леонид Матвеевич, я сильно нервничаю, поэтому буду много говорить, – заранее извинился я перед МИДовцем, который у нас на полставки экскурсовод. – Постараюсь не перебивать, но, если вдруг такое случится, заранее прошу прощения, – повысив голос, чтобы было слышно всем, перешел в психологически комфортный режим политинформации. – Изначально термин «концентрационный лагерь» был лишен леденящих кровь ассоциаций и восходит к испанским «campos de concentraciуn», применявшихся испанцами во время войны за независимость Кубы – в них интернировали мирное население, но без цели уничтожения. Популярность термин обрел во время англо‑бурской войны из‑за английских лагерей для гражданского бурского населения. Безусловно, национализм – целиком и полностью изобретение наших просвещенных европейских коллег, но даже англичане, которые, на минуточку, главные колонизаторы в истории, не догадались использовать заключенных так, как адепты Третьего Рейха, что, впрочем, не делало пребывание буров в гостях у англичан более приятным – голод, болезни и зашкаливающая смертность, в том числе среди детей, были и там. Немецкая прагматичность в концепции «уничтожения трудом» здесь не при чем – банально потому, что не существует имманентных определенным народам уникальных черт. Суть в прибыли, которая для капиталиста важнее всего на свете. Словосочетание «рабский труд» для них звучит ангельским хором, ведь гарантирует практически полное отжатие произведенной рабом прибавочной стоимости.
Вошли в ворота, и я указал на «запретку»:
– Мысленно проецируем сюда лающих овчарок и солдат Рейха с автоматами. Все это освещается прожекторами, а с вышек на нас смотрят старые добрые пулеметы. Я не пробовал, поэтому даже не представляю, насколько страшно было ходить в атаку подавлять пулеметные точки – это не про концлагерь, а про мужество наших отцов и дедов, благодаря которым мы пришли сюда на экскурсию, а не были загнаны силком в качестве ресурса. Дядь Вить, а вы воевали? – вдруг дошло до меня, что нашему полковнику слегка «за пятьдесят».
– Воевал, – подтвердил он. – В пехоте, с сорок второго и до Берлина. Да, Сережа, на пулемет ходить очень страшно, но, когда идут все, не ходить нельзя, – ответил и на завуалированный вопрос. – А главное – если на пулемет не пойду я, на него придется идти моим детям и внукам.
И ведь ни слова про фронтовое прошлое до этого не сказал.
– Были концентрационные лагеря и в нашей истории, – продолжил я. – В первую очередь можно вспомнить лагерь для турецких военнопленных и интернированных граждан российского, персидского и турецкого подданства на острове Нарген, через который за 1915–1916 годы прошло около двадцати тысяч людей. Выжило подавляющее большинство, но обольщаться не нужно – детей голодом морили и там, пусть и неумышленно, а из‑за нежелания тратить ресурсы. Словом – капитализм и концентрационные лагеря до недавних пор шли рука об руку, и мы должны об этом помнить. У меня пока все, Леонид Матвеевич.