Достигнуть границ — книга №5 серии «Петр»

Но чёрт возьми, я-то надеялся, что голландцы высадятся где-нибудь в районе Бразилии. С португальцами проще было бы договориться, они настолько сильно зависят от Британии, что с удовольствием пошли бы на сделку в обмен на некоторое ослабление этого ига хоть в какой отрасли. Ну да ладно, будем играть теми картами, что нам сдала судьба, или кто там за феномен всемирного невезения отвечает?

С другой стороны, если всё-таки договоримся, то у нас появится порт, чтобы в Тихом океане можно было куда-то пристать и не нарваться на пулю или дротик, смазанный кураре. К тому же неподалеку от Эквадора расположилась гряда Галапагосских островов, и они-то, несмотря на активную вулканическую деятельность, вполне пригодны для строительства военных баз. Да и пиратство можно поприжать, взяв острова под свой контроль.

И я даже знаю, кто в случае успеха составит основной воинский костяк – да казаки. Те, что погорластее. Вот уж эти точно дадут пиратам прикурить. А чтобы их потребность в зипунах обеспечить, я даже, возможно, уподоблюсь бритам и начну каперские свидетельства раздавать. Вот казачки-то порадуются. Вскочив, я снова подошёл к карте, внимательно её изучая. Отсутствие Антарктиды немного смущало, но да ладно, я-то знаю, что она там.

В кабинет вошёл Митька со свежей газетой и молча положил мне её на стол, поставив рядом кофейник. Вот, кстати, если удастся что-то с Эквадором решить – то там можно просто прекрасный кофе выращивать.

Подойдя к столу, я взял чашку, налил кофе из кофейника, плеснул немного молока, сдобрил сахаром, после чего сделал глоток, покосившись на газету.

Ушлый Юдин успел развернуться не только почитай по всей России: ту типографию, где Фридрих в Берлине себе на жизнь зарабатывал, перепечатывая переведённые тогда ещё листы, он у принца выкупил. А потом расширил помещение и, соответственно, производственные площади, найдя владельца и выкупив весь дом, в котором ютилась крошечная типография Фридриха.

Теперь у нас собственное агентство новостей начало образовываться. А в газете появилась пара страниц, посвящённых заграничной жизни. Эти страницы пользовались стабильным успехом, ведь жизнь заграничных монархов, в отличие от моей, так и била ключом. Балы, маскарады, официальные любовницы на контрактной основе… Плевались, читая, называли срамотой, но всё равно, чёрт их подери, читали! Есть у меня смутные подозрения, что Юдин на газетах не остановится, и в итоге его семейство станет медиамагнатами и мультимиллиардерами. Ну а пока он мне именно как газетчик и журналист нужен.

Кровно заинтересованный в том, чтобы дело быстро пошло на лад, Афанасий Абрамович Гончаров, коего я припахал к развёртыванию бумажного производства по всей России, подошёл к своему контракту со всей ответственностью. Он даже где-то откопал местных Кулибиных, и они, посовещавшись с болтающимся без дела из-за отсутствия идей Джоном Кеем, почти на пятьдесят лет раньше Робера умудрились собрать станок, перерабатывающий все деревянные остатки, а также макулатуру в бумажное сырье.

Гончаров тут же организовал сбор всех плотницких отходов, уже ненужных бумаг и прочего для изготовления сырья для газет, куда оно шло куда более низкого качества, чем на другие изделия. Народ быстро это просёк и вторичное сырье начали сдавать тоннами, что позволило увеличить объем готовой продукции, без большего ущерба лесному массиву. Я же отдал приказ о санитарной вырубке для тех же целей, и в бумажные уже не мастерские, а полноценные фабрики начали свозить некондиционный лес, чаще всего поражённый разными заболеваниями.

Оценив старания Гончарова, я намекнул на потомственное дворянство, ежели не остановит темпов и наладит дело не только в Москве, Петербурге и Новгороде, где он успел за неполные полгода развернуться, но и в других губерниях нашей необъятной страны.

Ещё раз покосившись на газету, я посмотрел на Митьку. Если принёс вот так в середине рабочего дня, значит, в ней есть что-то важное. Рыться и искать не хотелось, тем более что Митька прекрасно знал уже ставшую традицией моё вечернее чтение газеты совместно с Филиппой.

Это был час уютного молчания, когда мы усаживались в её будуаре и шуршали страницами. При этом Филиппа любила устраиваться на полу, используя мои ноги в качестве опоры. Сам того не подозревая, я так её нагрузил, что в течение дня мы даже на обеде иной раз не встречались, каждый был по горло занят своими делами. Самое смешное, что очень скоро мы сыскали славу этаких затворников, чуждых светских увеселений, а я же был рад, что нашёл, наверное, единственную женщину, полностью разделявшую мои взгляды на бесконечные балы и развлечения. Куда интереснее было заниматься чем-то действительно важным, что в итоге принесёт свои плоды. Нет, развлекаться тоже иногда надо, чтобы мозг банально перезагрузить, но не каждый же день.

Филиппа не жаловалась, ей это действительно нравилось. Она даже однажды при родах присутствовала, чтобы что-то понять. Вернулась бледная, но настроенная весьма решительно. Через неделю пришла ко мне с проектом указа и просьбой выделить деньги на книги по медицине, потому что своих не было. На вопрос, хочет ли она, чтобы медикусов готовил университет, или сразу созданная лекарская школа, Филиппа промолчала, а потом сообщила, что подумает. Думала, кстати, до сих пор, постоянно совещаясь с Бидлоо, которому, видимо, заняться было нечем, и реже с крайне занятым Лерхе.

– Вторая страница, – невозмутимо произнёс Митька, заметив мой взгляд. Я открыл газету сразу на второй странице и чуть не упал, потому что на меня со страницы смотрела корова.

Проведя пальцем по рисунку, я растёр краску между двумя пальцами – она сильно мазалась, но факт оставался фактом – это была первая иллюстрация в обычной газете. Долго разглядывая рисунок, я мысленно выписал Юдину премию, но тут же отбросил эти ненужные и вредные мысли – он не умеет работать нормально без угрозы лишить его чего-нибудь не жизненно важного и не мешающего дальнейшей работе.

Налюбовавшись на корову, я приступил к чтению самой статьи. Прочитав, задумался уже над премией себе любимому, потому что я молодец. Вот так, сам себя не похвалишь, никто и не додумается это сделать. А молодец я в том плане, что догадался навесить вакцинацию от оспы на попов.

Представители Синода не полуграмотные попы из глубинки, они высокообразованные люди и быстро смекнули, что эффект от вакцины имеет место быть, к тому же живых примеров перед глазами было предостаточно. Тогда они привились сами, посмотрели на результат, заставили привиться всю монашескую братию, в которую тоже не всех подряд брали, несмотря на разные досужие домыслы. Тот же Мендель – монах-августинец, если что, а вообще на божественное посягнул, основные принципы генетики вывел. Так что тут всё прошло гладко. А вот потом святые отцы собрались, подумали и придумали-таки удивительную схему распространения прививки в массы.

Они в приказном порядке велели всем попам внести в свои проповеди сказания о коровах, которые были даны нам Господом нашим не просто так, а как кормилицы и защитницы детей Его, и это совершенная истина, потому что для крестьянина корова – это святое, хоть мы и не в Индии живём.

Эти проповеди читались в каждом мало-мальском приходе несколько недель, а затем начали понемногу разводиться тезисами по типу: хоть Господь терпел и нам, вроде как велел, но вот коровки-кормилицы за что страдают, поражаясь оспенной дрянью? А не за тем ли, дети мои, чтобы помочь неразумным чадам избежать хвори страшной через кормилицу-защитницу свою, коя в успокоение и во спасение нам дана, аминь.

К тому же коровья оспа легко переносится не только людьми, но и самими коровами, которые, о, чудо, выздоравливали практически сразу, как только заразу человеку передавали, дабы защитить его от чёрной оспы. А ведь этой дрянью коровы не болеют. Логично? Ещё бы.

Согласно статье, вакцинация по стране прёт полным ходом, и никто, я в том числе, ни слухом, ни духом. Конечно, такие вещи лучше под наблюдением лекарей делать, но хотя бы так, и то хлеб.

Хитрые деды из Синода даже особо экзальтированных прихожанок в массы выпускали, чтобы они про чудесные избавления орали, прямо в духе современных мне представлений на околобожественные темы с бьющимися в экстазе излеченными. Молодцы, нечего сказать. И у кого только научились?

– У Юдина, – усмехнувшись, ответил мне Митька, когда я задал этот вопрос. – Он святым отцам, когда историю свою писал, так прямо и сказал, что доказательств бы для народа побольше, и вообще все массово в коровники попрут и руки царапать начнут. Он же вставил истории про чудесные спасения императора и императрицы, которым Господь телочков накануне болезни подсунул, дабы правили они на радость…

– Да уж, Юдин у нас один такой, – я сложил газету, чтобы вернуться к ней вечером.

– И не надейся, государь, Пётр Алексеевич, – Митька хмыкнул. – Он себе таких же работников подобрал. И по вечерам проводит обучение, как сделать историю красочнее и интереснее, – я прикрыл глаза рукой. Боже, что я наделал? Не выпустил ли джина из бутылки? Но его теперь назад не загонишь, народ требует зрелищ, то есть хорошего и горячего чтива, и желательно почаще.

– Горенки полностью Долгоруким возвращаешь, государь, Пётр Алексеевич? – Митька готовился проект приказа составлять.

– Ванька их купил и заплатил золотом, – я кивнул на статуэтку. – Да и надо же им где-то жить. Как он сына-то назвал? – запоздало поинтересовался у выходящего Митьки.

– Пётр, – он усмехнулся и уже приготовился закрыть за собой дверь, но я его остановил.

– Румянцев где? – Пётр значит, ну-ну.

– Пытается увезти обратно во Францию Филиппа Орлеанского и его… хм, подругу.

– Получается? – я только зубами скрипнул, потому что никак невыгоняемые французы начали меня уже раздражать.

– С трудом, но сундуки не далее как сегодня утром удалось наконец собрать и даже закрепить на карете. Так что, возможно, уже завтра выдвинутся. Осталось же всего ничего шевалье в карету загрузить, – невозмутимо ответил Митька, а я не удержался и хмыкнул.

– Вот скажи мне, как он с Шуваловыми умудрился настолько общий язык найти? – я покачал головой и потянулся.

Работать не хотелось, да и не было каких-то особо важных дел, за исключением того, чтобы Румянцева послать к испанцам с предложением разрешить наш назревающий конфликт полюбовно. С французами можно кого другого отправить, всё равно у нас с Людовиком пока вооруженный нейтралитет и почти что мир и дружба.

– На почве особой остроты ума, надо полагать, – Митька вздохнул и закрыл дверь, но теперь уже с этой стороны. – Мне тут намедни весточка пришла от моего Мастера по масонской ложе. Просит он одного кандидата посвятить в его отсутствие. Очень уж тот горит желанием разделить с братьями их нелёгкий труд.

– И кто этот жаждущий? – я внимательно посмотрел на Митьку. Тот немного замялся, словно не хотел мне говорить, хотя я точно знаю, что Ушаков имеет все имена потенциальных братцев-каменщиков. Наконец Митька вздохнул и тихо произнс:

– Воронцов это…

– Что? – я даже вскочил на ноги. – Секретарь Филиппы?

– Ну… да, – развёл руками Митька. – Ты только не волнуйся, государь, Пётр Алексеевич, я с него глаз и так не спускаю, всё-таки над секретарями я пока главный. Да и не призывает ложа к насилию…

– Я знаю, – я снова опустился в кресло и прикрыл глаза рукой. – Я знаю, масоны могут всего лишь за своих заморских братьев просить. Но… А, ладно, посвящай этого малолетнего кретина, пущай почувствует собственную значимость. – Я махнул рукой, показывая своё отношение ко всему этому сборищу.

– Михаил Воронцов твой ровесник, государь, – ухмыльнулся Митька.

– Я знаю, вот только он слишком уж хочет уподобиться иноземцам, поэтому Магистру в ноги и упал, – я побарабанил пальцами по столу. – Вот что, Мишка этот с братьями Шуваловыми больно дружен был, когда у Елизаветы в пажах ошивался. Проверить бы надобно, а не так уж случаен этот загул с шевалье Орлеанским произошёл.

– Я передам Андрею Ивановичу, – кивнул Митька.

– Передай, – я задумчиво посмотрел на него. – Как тебе в роли дворянина живётся? – он пожал плечами, словно говоря, что разницы особой не почувствовал. – А что Мастер ложи, не заподозрил тебя ни в чём, пока не уехал оборону настраивать в Астрахань?

– Нет, – Митька покачал головой. – Более того, он убедился в моей полезности, когда того же Воронцова назначили к государыне секретарем. Он был уверен, что это я поспособствовал, ну, а я не переубеждал его.

– Разумно, – я бросил взгляд на карту. – Позови Румянцева, и можешь Воронцова посвящать. Да смотри, не посрами вольных каменщиков, как следует прими, – Митька откинул рыжую голову и хохотнул прежде чем выйти, а я же снова задумался над тем, как бы половчее продать испанцам заплесневевший сыр, выдавая его за элитный дор блю.

Глава 3

Филиппа отложила в сторону дописанное письмо, адресованное герцогине Орлеанской, в котором она просила присмотреть учебные пособия по медицине. Находясь в Париже, Елизавете было гораздо легче их приобрести.

В кабинет императрицы вошла княжна Черкасская и присела за небольшой столик, где лежала неразобранная корреспонденция. Филиппа не слишком жаловала Воронцова и предпочитала, чтобы письма разбирал кто-то из её фрейлин.

– Государь сегодня принял Долгорукого, и они вместе с графом Шереметьевым отправляются в Ревель с каким-то тайным поручением, – не глядя на государыню тихо проговорила Варя.

– Ты чего-то опасаешься? – Филиппа так старательно учила русский язык, что говорила уже почти свободно, только слегка грассировали у неё в речи некоторые звуки, выдавая этим милым акцентом, что она не была рождена русской.

– Там война неподалёку, – вздохнула Варя. – И да, я очень боюсь за него. Он же в самое пекло обязательно полезет, а у меня на душе неспокойно.

– Кто полезет в пекло, Долгорукий? – поддразнила Варю Филиппа.

– Да при чём здесь Ванька Долгорукий? – Варя всплеснула руками. – Я за Петьку боюсь.

– Ничего с твоим Петькой не случится, а ты лучше не нагоняй страху, – и Филиппа принялась ещё раз перечитывать письмо Елизавете, практически не видя, что же в нём написано.

Война пугала её, и она с ужасом ждала того момента, когда Пётр ей однажды скажет, что отправляется в путь, потому что его ждёт очередной ещё не захваченный город. Но такова стезя мужчин – воевать, чтобы не завоевали их самих, их земли и семьи. А стезя женщин – ждать и помогать им по мере своих сил.

– Государыня, Елизавета Александровна, – в кабинет вошёл Воронцов, и Филиппа подняла на него взгляд.

Почему-то ей не нравился этот красивый лощёный юноша. Она сама не могла назвать причин своего недовольства им, просто что-то постоянно её раздражало: то чрезмерное следование этикета, присущее больше двору ее отца, сумевшего даже простые приветствия превратить в нечто грязное и пошлое, то часто употребляемые им английские выражения. Таких, казалось бы, мелочей было много, и каждая из них всё больше и больше настраивало юную императрицу против своего секретаря.

Но она пока что не спешила его менять, сочтя свои претензии чистой воды делом вкуса, и потому не стоящими того, чтобы нагружать подобными проблемами Петра.

– Да, Михаил, ты что-то хотел мне сообщить? – Филиппа улыбнулась, поощряя Воронцова побыстрее сделать доклад и уйти уже с глаз долой.

– Я даже не знаю, как сказать, государыня… – замялся Воронцов. – Бурнеша Арбен Адри нижайше просит позволения удостоить её аудиенции государыни-императрицы Российской империи, – выпалил Воронцов на одном дыхании.

– Кто? – Филиппа пыталась сообразить, о чём вообще говорит её секретарь, но суть сказанного ускользала от неё.

Она где-то слышала определение «бурнеша». Точно, в Албании служило много её соотечественников, и они-то когда-то со смехом рассказывали её отцу о воинах-девственницах, в силу определённых обстоятельств вынужденных взвалить на себя заботу о семье.

– А что говорит по этому поводу Андрей Иванович? – спросила Филиппа, хмурясь и пытаясь понять, как ей правильно поступить.

Филиппа понимала эту девушку, прибывшую за тридевять земель для того, чтобы пообщаться с кем-то из правителей страны. Ей всё-таки общаться было бы проще с женщиной, потому что быть бурнешой в мире, принадлежащем мужчинам, ой как непросто.

– Андрей Иванович написал отчёт для государя… – неуверенно произнёс Воронцов. – Он сейчас как раз направлялся к Петру Алексеевичу с ежедневным докладом.

– Немедленно найди его и пригласи сюда. Полагаю, что государь не слишком огорчится небольшой задержке Андрея Ивановича, ведь и случай не стандартный выходит.

– Я попытаюсь, государыня, – коротко поклонившись, Воронцов направился к выходу, но его остановил голос Филиппы.

– Нашу гостью устрой поудобнее, чтобы ждать ей пришлось с комфортом, и передай, что сегодня я обязательно приму её, – секретарь снова поклонился и теперь уже вышел, прикрыв за собой дверь.

– Я не понимаю, государыня, а кто это – бурнеша? – тихо спросила Варя, оглядываясь на дверь кабинета, словно непонятная гостья могла её услышать.

– Это очень сложно, – пробормотала Филиппа, сжав виски пальцами.

Такой растерянной она себя не чувствовала даже в тот момент, когда узнала о предательстве Австрии. Но ничего, скоро придёт Ушаков и обязательно поможет. Вот только… сообщить мужу сейчас о странном визите, или подождать результатов?

Думала Филиппа недолго. Именно сегодня из всех её фрейлин рядом находилась только княжна Черкасская. Остальные по её поручению ушли в Новодевичий монастырь, чтобы посмотреть, как там устроились монахини монастыря, перенесённого из Кремля, и как вообще всё там организовали. Сама она не поехала, потому что хотела составить приличное письмо герцогине Орлеанской. Повернувшись в Варе, Филиппа добавила:

– Сходи-ка, Варвара, до государя, Петра Алексеевича. Передай, что я хочу его видеть, и что ему будет небезынтересно познакомиться с моей гостьей.

***

Варя встала и быстро вышмыгнула за дверь, горя от любопытства посмотреть на ту, кто ждёт в приёмной наподобие той, что устроил Дмитрий Кузин, только возле кабинета государыни.

В приёмной сидела темноволосая девушка, но то, что это девушка, Варя поняла только тогда, когда она слегка развернулась и под странного вида кафтаном обозначилась грудь. Девушка была не просто одета в мужские одежды, она была коротко стриженная, не носила никаких украшений и совершенно никаким образом не показывала свою женственность.

Рядом с её креслом стояли нахмурившиеся воины, чувствовавшие себя явно неуютно, лишённые охраной дворца привычного им оружия.

Это всё было так интересно. Варя уже не была огорчена, что сегодня настала её очередь делать скучную работу по разбору корреспонденции государыни, а не прогуляться по монастырскому парку, который, говорят, сильно расширили.

Пройдя по приёмной, княжна столкнулась в дверях со спешащим к государыне Ушаковым. Андрей Иванович внимательно посмотрел на Варю, и она почувствовала, как душа проваливается в пятки, настолько тяжёлый был взгляд у Катькиного отца. Опустив голову, чтобы вот прямо здесь не начать в чём-нибудь признаваться, Варвара выскользнула в коридор и едва ли не бегом побежала к кабинету государя, расположенному неподалёку отсюда.

Пробегая мимо коридора, ведущего в северное крыло, Варя не удержалась и прыснула, мило при этом покраснев. В свете столько слухов ходило про то, как проводит досуг венценосная пара, но Варя точно знает, что у них одна спальня на двоих.

Срам-то какой, – она покачала головой и снова покраснела, вспомнив, как, придя давеча как обычно в половине восьмого, она, не подумавши, сунула голову в спальню государыни и едва чувств не лишилась, увидев её обнажённую, сидящую на государе словно верхом, запрокинув голову. Это было так неприлично, но так притягательно, что она осторожно закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней затылком, стараясь утихомирить пустившееся вскачь сердце да дожидаясь, когда краска, залившая и лицо и даже шею, сойдёт и дышать станет свободнее.

С трудом утихомирив разыгравшееся воображение, Варя вошла в приёмную.

– В чём дело, Варвара Алексеевна? – Дмитрий поднялся со своего места и подошел к ней, отвесив приветственный поклон.

– Государыня просит Петра Алексеевича присоединиться к ней и её гостье, – выпалила Варя, заметив, что робеет перед этим молодым ещё парнем ничуть не хуже, чем перед Ушаковым.

– И что же это за гостья такая, что понадобилось отвлекать государя от дел? – Кузин слегка нахмурился, разглядывая Варю так, словно это она откуда-то эту странную девицу притащила, чтобы специально государя из его логова выманить.

– Я не знаю, – Варя пожала плечами. – Воронцов, когда объявлял о её нижайшей просьбе, назвал эту гостью бурнеша.

– Вот как, – Митька задумался, затем решительно направился к двери кабинета. – Ожидай, Варвара Алексеевна, я сейчас передам тебе решение государя.

Варя осталась ждать, подальше отойдя от скамеек, украшенных металлическими завитушками, из-за которых так нехорошо вышло в прошлый её визит в эту приёмную.

Ждать пришлось недолго, уже через минуту дверь распахнулась и из кабинета вместе с Митькой вышел Пётр Алексеевич.

– Идём, Варвара Алексеевна, не будем заставлять себя ждать, – Варя потупилась.

Как всегда в присутствии государя ноги стали ватными, а на висках проявилась испарина. Девушка развернулась и уже хотела было побежать впереди, как вдруг ощутила тепло чужой руки, ухватившей её за предплечье. Вздрогнув всем телом, она подняла испуганный взгляд.

Чтобы посмотреть в лицо Петру Алексеевичу, ей пришлось запрокинуть голову. Он держал её достаточно бережно, не стискивая и не причиняя боли, но Варя от этого простого прикосновения была готова в обморок грохнуться вот прямо сейчас.

– Почему ты так меня боишься, Варвара Алексеевна? Вроде бы я никого на твоих глазах не мучил и жизни не лишал, да даже ни разу ноги тебе не оттоптал, когда мазурку нам приходилось вместе отплясывать? – государь внимательно смотрел на неё, а Варя не знала, что ему ответить. Этот страх был иррационален, ничем не обоснован. Он просто был, и княжна ничего не могла с собой поделать. Пётр Алексеевич покачал головой и добавил: – Понятно. Надеюсь, после того как ты станешь графиней Шереметьевой, твой муж сумеет выведать у тебя сей секрет и поведает его мне.

После этого он отпустил её и направился прочь из приёмной. Варя поспешила за ним, успев заметить осуждающий взгляд Митьки Кузина. Да кто он такой, чтобы осуждать её? Варя вспыхнула и стиснула зубы, стараясь убедить себя, что ничего страшного в государе нет и что она просто блаженная.

В приёмной перед кабинетом государыни странной девушки уже не было, только двое мужчин из её сопровождения скучали в обществе Воронцова, весь вид которого говорил о том, что он многое бы отдал, лишь бы поприсутствовать при разговоре, состоявшемся сейчас в кабинете.

Увидев входящего государя, Михаил вскочил и отвесил глубокий поклон. Мужчины же недоуменно посмотрели на него, так и не поняв, кто это прошёл мимо них и скрылся за тяжёлыми дверьми кабинета русской императрицы. Варя же, бросив на них быстрый взгляд и едва удержавшись от того, чтобы совершенно по-детски не показать язык Воронцову, исчезла за дверьми, плотно закрывшимися за её спиной.

***

Сегодняшний день продолжил череду полных необычных открытий дней. От одного упоминания о бурнеше, у меня челюсть отвалилась. Интересно, что дева Албании делает здесь, в России, да ещё и у Филиппы в гостях? Любопытство было настолько сильным, что я бросил попытку сочинить нечто достойное в послание к королю Испании, обращаясь завуалированно к Изабелле, потому что член в этой семейке явно не у мужа в штанах.

В кабинете у Филиппы, кроме неё самой и сидящей в гостевом кресле девушки, больше похожей на несколько женственного мальчика, присутствовал ещё и Ушаков, попытавшийся вскочить, как только увидел меня. Я же взмахом руки оставил его на месте, подошёл к креслу жены и встал у неё за спиной, облокотившись на спинку.