Кит Фаррет
Ш.У.М.
Земная власть и власть небесная – едина!
Мир загробный будет каждому по делам земным!
Восславим второй приход Спасителя в конце двадцатого столетия старой эры.
И ознаменование Новой эры расцвета и мира!
Во имя Спасителя, Во славу Кайкуса, Со скорбью о Мульерис. Тираж!
В этот день храм был переполнен прихожанами. Возможно, это было связано с сильнейшим утренним дождем. А возможно и с тем, что сегодня начался первый день великого, ежегодного поста. И каждый, получивший сегодня благодать в храме, мог себе позволить еще целую неделю не соблюдать пост, без боязни быть осужденным.
Конечно, никто не заставлял соблюдать посты или ходить каждый день в храм, да и вера в целом, это выбор сугубо личный. Но стоит ли осознано жить во грехе, без надежды хотя бы в загробной жизни почувствовать себя настоящим человеком. Именно тем человеком, который чист перед окружающими. Чист и честен перед соседом или супругом, другом или жрецом партии. Перед всеми. Перед самим собой, в первую очередь.
Да и сама мысль о том, что Спаситель уже дважды приходил на эту грешную землю, и уже дважды жертвовал собой ради спасения всех нас, гнала иные богохульные мысли. И если после первого прихода, он оставил всего лишь размытые правила, которые стоит непрекословно соблюдать любому праведному последователю, то его второе явление народу сопровождалось постулатами ознаменовавшими конец старой и начало новой эры.
Это произошло ровно через две тысячи лет после его первого пришествия. В этот раз звезды не вели волхвов по пустыням в поисках девы с младенцем. В этот раз, Спаситель появился в том виде, в котором исчез в прошлый. И хотя второе пришествие, согласно святым книгам, так же сопровождалось звездами, каким именно образом, установить доселе не представлялось возможным. В книгах, так и было написано:
«…и звездами неоднажды спосланный за спасением человеческим Спаситель…»
Шрам стоял в храме и получал неподдельное удовольствие от двух, казалось бы, противоположных чувств. С одной стороны, он чувствовал умиротворение, находясь в такой важный день в священном месте и как бы отдавая дань Спасителю, а, заодно, показывая свою покорность и смирение. С другой же, он дерзко размышлял о святых писаниях, ставя у себя в голове под сомнение каноны, устоявшиеся столетиями.
И действительно? А было ли всё в точности так?
«…Когда великая война последнего столетия старой эры… – громкий и глубокий голос жреца партии разносился по храму, – …уже поглотила практически все страны, и алчные правители были готовы окончательно разорвать мир ради собственного величия – появился Спаситель…»
Шрам стоял и разглядывал потолок, а точнее блики сотен свечей отражающихся в золотом своде храма и как бы придающих ему иллюзию движения.
«Насколько это правильно? – подумал про себя Шрам, вглядываясь в движущиеся отражения огоньков. – Что бы добыть несколько грамм золота для храма десятки людей должны несколько месяцев работать на раскопках, а это даже по нынешним меркам, не самая безопасная работа».
«Нет, я конечно понимаю, что мы поклялись Спасителю сохранить мир. – как бы сам с собой спорил Шрам. – Но неужели для спасения мира нужны свечи и золото? Разве не можем мы его спасать более очевидным способом? Например, вместо раскопок отправлять экспедиции на поиски новых животных и растений. И остались ли еще какие-нибудь животные, о которых мы пока не знаем?»
Кроме свиней и крыс нынешней фауне похвастаться было нечем. И те и другие, в первую очередь использовались в качестве пищи. Были, конечно, еще священные голуби, но скорее именно свинью стоило бы назвать священным животным, так как участвовала она во всем, начиная от стратегических запасов мяса и заканчивая производством свечей и лечебных мазей. При этом свинину могли себе позволить не все, а только работающие последователи. Неверующие же, которых, согласно святым писаниям, называли апатридами, напротив, могли довольствоваться лишь мясом с крысиных ферм. И дело тут не в том, что последователи важнее или выше апатридов. Нет, все равны. Но, идеологии «непрерывный труд в земном мире – гарантия вечного покоя в загробном!» придерживались именно истинные последователи. В связи с этим, они постоянно были обеспечены рабочими места партийной церковью. Апатриды же, в свою очередь, не разделяя данных взглядов и не имея отношения к церкви, были вынуждены перебиваться непостоянной, низкооплачиваемой работой.
«… и с покаянием склонились мудрые правители старой эры пред Спасителем, – голос жреца партии начинал немного дрожать, по-видимому, от того, что тот сам расчувствовался от своей речи, – и наказал им Спаситель нести слово его, через века новой эры, не разделяя царствие загробное и царствие земное…»
Это всё Шрам прекрасно знал. Это наизусть знал любой, истинный последователь. И про то, как в конце старой эры, в разгар мировой войны всех стран, пришел Спаситель. И о том, как он волей своей остановил противостояние и наказал всем строить мир на пепле войны. И о том, как несколько мудрых правителей, склонились пред ним и поклялись нести его слово и строить государство по его наказанию, отказавшись от права правления. И даже о том, что остальных непокорных правителей, Спаситель испепелил своей бескрайней любовью и обрек на вечные мучения. Всё это, и много другое, каждый знал наизусть из святых книг и ежедневных проповедей.
Поэтому чего-то нового в речах жреца Шрам, как и большинство присутствующих, почерпнуть для себя не мог. Речи эти предназначались, в первую очередь, для «молодежи», только недавно вернувшейся из так называемых Домов определения пути, или просто ДоП, а в народе и вовсе прозванные Путилище.
Путилищем данные заведения были прозваны по аналогии толи с училищем (название учебных заведений старой эры), толи с чистилищем (так как именно здесь разум отчищался от разной скверны и богохульных, лживых мыслей), сейчас уже вряд ли кто-нибудь вспомнит. Тем не менее, название Путилище «прилипло» к этим заведением настолько крепко, что даже на официальном уровне часто упоминалось именно так.
Институт семьи в новой эре сильно изменился. Многие, из рассказов, знают, что в старой эре понятие семьи подразумевало «ветвистое дерево» состоящее иногда из несколько десятков человек, связанных между собой кровными узами разной степени родства. Такой подход оказался крайне не эффективным из-за излишней ответственности одного родственника над другим.
Ну что такое троюродный брат или шурин? Это люди, которые по факту считались родственниками, но при этом могли не иметь друг к другу никакого отношения и даже не видеться на протяжении жизни. Зато случись, что с ними – так сразу куча проблем.
А дети? Трудно себе представить, но в старые времена дети жили первую половину жизни со своими биологическими родителями. Иными словами, люди, не имеющие никакого практического опыта в воспитании, должны научить абсолютно всему нового человека, который, первое время, даже самостоятельно ходить не в состоянии. А как научить его говорить, думать? Как воспитать в нем личность? Родители бы тратили колоссальные силы и средства, в ущерб своей работе и службе в храме. Но в итоге, без должного опыта и знаний, потеряв работу и связь со спасителем, они едва ли воспитали бы полноценного человека.
В наши дни, хоть с каждым годом жизнь и налаживается, прокормить ребенка, который полностью недееспособен – становится непосильным трудом. И если ребенок остается частью семьи, то в какой-то момент, он вырастает и становится обязанным заботиться о своих уже недееспособных родителях. Таким образом, на определенном участке жизни человеку пришлось бы заботиться о родителях и детях одновременно, а в наше время это стало бы невыполнимой и смертельно опасной задачей. И эту задачу на себя берут Путилища, оберегая своих граждан от неминуемой и голодной смерти. «Помоги ближнему своему» – одна из главных заповедей оставленных Спасителем.
«И склонился Спаситель над пеплом непокорных правителей. И посмотрел с любовь отеческой. И взмолился к ним: «Одумайтесь! За грехи ваши и непокорность вашу гореть вам и вашим апатридам вечно! Одумайтесь или смиритесь!» – голос жреца раскатами грома разносился по храму, – …а кто последует за мной, тому определен путь в царствие загробное!»
Помочь институту семьи оставить в нем только мужа и жену, не единственная задача Путилищ. Второй, не менее значимой, задачей является исполнение второй заповеди «Всегда наставляй на путь истинный заблудших».
Тут для понимания ситуации стоит сделать отступление к святым писаниям. Когда мудрые правители старой эры пообещали Спасителю не только управлять земным царствием по его заветам, но и от его имени нести его слово последователям, то в этот момент понятия религия и государство, как бы объединились в неразрывный союз. Больше не было понятия «власть духовная» и «власть гражданская». Вообще больше не было понятия «власть», ибо все мы равны и вольны. По тем же основаниям больше не могло быть и единоличных правителей, ибо это первый признак неравенства. По этой причине, все последователи всех стран объединились в одну религиозную партию и создали первое мировое государство, где не было единоличного правителя, всем правили все – на равных.
Больше не было богачей, а соответственно никто не мог назвать себя бедным. Больше не было других стран, а значит, не было врагов, и соответственно войн. Образование и письменность были упрощены настолько, что были доступны и понятны каждому, а значит, невежество и глупость так же были искоренены. Конечно, наследие старой эры оставило всего лишь выжженную землю, бедную на ресурсы, но поэтому и было второе пришествие Спасителя. Пока еще не поздно. Пока еще возможно сообща восстановить процветающее общество. Главное каждому понимать, что от него требуется, что, именно от него, хочет Спаситель.
Но как же тогда направлять, если больше нет «главного», который смог бы указать истинный путь? Для этого и была создана религиозная партия. Она объединяла в себе последователей, которые всегда сменяли друг друга. Со временем это превратилось в автономный механизм, контролирующий сам себя, постоянно заменяющий в себе необходимые «шестеренки» и дополняя новыми. Сегодня уже трудно сказать, кто кого и на какие должности назначает, но с уверенностью можно утверждать, что это происходит постоянно и без единой погрешности на ошибку. Если тебя определили в партийные жрецы – ты, несомненно, партийный жрец, если в партийные лекари – значит, рожден ты был именно для исцеления нуждающихся. Ошибки не было с начала новой эры, не могло быть и далее. Поэтому даже если ты не был назначен в партию, а вернулся в город каменщиком или пастухом на крысиную ферму, то в этом нет ничего зазорного. Ты такой же, как и остальные. Все равны. Каждый занимает свое место.
К тому же, быть партийным служителем (а в народе, просто – партийцем), это постоянный и непрерывный труд. Когда ты не исполняешь свои прямые обязанности, даже если ты не жрец, а скажем, клерк – ты все равно все свободное время молишься Спасителю за всех последователей.
Кроме того, партийцам не разрешен, кроме особых случаев, самогон и развлечения. А как еще, если не парой стаканов, да под крысиные бои, себя отвлекать в свободное время?
Одной из главных шестеренок этого огромного механизма и было Путилище.
Путилище – место, куда попадает каждый новорожденный города. Это хорошо обустроенное, изолированное от внешнего города комплексное сооружение внушительных размеров, имеющее ряд зданий и прогулочных площадок открытого и закрытого типа. Прилегало оно к центральному Аббатству, где жили, работали и несли службу все партийцы. Попасть на территорию Путилища или Аббатства мог только партиец, поскольку территория эта считалась землей отчищенной миллионами слез и молитв партийцев. И соответственно, ходить по таким святым землям не партийцам было страшным грехом. Грех был настолько страшный, что за него, наверное, могли и убить, но не один здравомыслящий последователь и не пошел бы на такое преступление. Поэтому, убили бы за этот грех или нет – неизвестно, и проверить некому.
В целом, преступность была на минимальном уровне. Каждый последователь, считал своим долгом соблюдать законы предписанные Спасителем. А потому, максимум, что могло произойти, так это пьяная драка в трактире, естественно, без летального исхода.
Апатриды же могли себе позволить любые бесчинства, так как законы Спасителя на них не распространялись, а заставить верить и соблюдать эти законы их никто не мог, поскольку все равны и в выборе веры. Правда тут есть одна оговорка, законы не распространялись на апатридов, но не на последователей, следовательно, партийная стража всегда следила за тем, что бы все бесчинства апатридов были направлены только на самих апатридов.
По этой причине, смертность среди неверующей части населения была запредельная. Во-первых, партийная стража, всегда пристально следила за апатридами. Собственно, партийная стража только и занималась тем, что следила за ними, так как законопослушный последователь не нуждался в надзоре. При малейшем подозрении, что действия апатрида могут угрожать свободе и равенству последователя, партийная стража могла легко и без объяснений избавиться от подозреваемого.
Во-вторых, на апатридов не распространялась обязанность сдавать детей в Путилище. Конечно, это можно было сделать по собственному желанию, но среди апатридов более распространенной практикой было, простое избавление от новорожденных, которых не можешь прокормить. Это происходило в основном от того, что по дороге в Путилище, апатрида легко могли заподозрить в краже новорожденного (того самого, которого он несет сдавать), или в попытке проникнуть и осквернить отчищенную землю. А все эти прегрешения, как правило, означали смерть.
Но не стоит много времени уделять неверующим, их много и сосчитать их нет возможности, желания, а главное, необходимости. Более важным является понять, какую значимую роль играет Путилище в жизни настоящего человека.
После того, как партийный лекарь принимает роды у новоиспеченной матери, ребенка забирают и передают на воспитание в Путилище.
Первые десять лет жизни ребенок живет под присмотром партийцев разных должностей и, в основном, только слушает и учится. После достижения ребенком десятилетнего возраста, он официально считается молодым человеком и до четырнадцати лет занимается в разных направлениях, примиряя на себя все, наиболее интересные ему профессии, присущие не партийному последователю.
По достижению четырнадцати лет, молодой человек, официально считается последователем и уходит из Путилища в город, во взрослую жизнь.
Но случается так, что по усмотрению одного из наставников, в период обучения, молодого человека могут забрать в партию, на одну из партийных должностей. Должностей этих не много и известны они каждому:
Партийный жрец – одна из самых почетных и распространенных партийных должностей. Партийный жрец, это нить, соединяющая последователя со Спасителем и Спасителя с партийцем. Он ведет службы в храмах города, в кельях аббатства он молится о спасении всех последователей, в Путилище он воспитывает молодых людей, неся им слово Спасителя. Жрец всегда носит белую робу в пол, с широкими рукавами. Голову жреца обвивает золотой венок, устремленный шипами вверх, как символ принятия им мучения за наши грехи перед спасителем.
Партийный клерк – общее название партийной должности занимающейся обслуживанием и поддержанием жизнедеятельности только внутри аббатства. Клерки выполняют массу обязанностей от писарей до поваров. Основное отличие клерков от остальных в том, что они никогда не покидают аббатство и не выходят во внешний город, ведя жизнь в заточении. Одежда клерков может отличаться по цвету, в зависимости от той обязанности, которую они выполняют. В основном это сине-серая роба без рукавов, длинной чуть ниже колена, под которой находятся брюки и рубаха.
Партийный страж – партийная должность охраны. Крепкие, хорошо вооруженные люди, причем, как правило, хорошо они вооружены огнестрельным оружием, но не интеллектом. Их основная роль – сохранение порядка в городе и защита неприкосновенности Аббатства с Путилищем. Форма стражей представляла собой черную робу до колен, по бокам имеющую широкий вырез до пояса, роба имеет жесткие вставки, защищающие от ударов. Черные брюки так же имеют вставки на коленях. Отличительной чертой служит пояс-разгрузка, к которому крепится пистолет с патронниками.
Партийный лекарь – партийная должность, отвечающая за всё, что связанно со здоровьем. Это квалифицированные лекари, оказывающие всем медицинскую помощь, а так же принимающие роды. Кроме того лекари занимаются тем, что передают новорожденных в Путилище и наблюдают за ними на первых этапах жизни. Так же как и жрецы, свободно перемещаются между Аббатством, Путилищем и внешним городом. Одежда лекаря по фасону напоминает одежду жреца, но только коричневого цвета и с боковыми вырезами до бедра. Так же у большинства лекарей, для удобства рукава заканчиваются на локтях. Отличительный атрибут – медицинская красная сумка, которой обладает каждый лекарь.
Партийный курьер – партийная должность, отвечающая за сообщение внешнего города с аббатством. Как правило, занимаются поручениями других партийцев и свободно перемещаются по внешнему городу. При этом имеют ряд ограничений в перемещении по аббатству. Но у этой должности есть одна отличительная черта, выделяющая ее над остальными. Партийным курьером так же называются личные помощники аббатов, выполняющие все их богоугодные задания. Некоторые подобные курьеры, став помощниками какого-нибудь аббата, навсегда пропадают с глаз окружающих, работая на верхних этажах аббатства, над важнейшими поручениями. Одежда курьеров, схожа с одеждой клерков и так же может иметь разные расцветки, в зависимости от выполняемых обязанностей. При этом роба курьера немного короче, чем у клерка. Кроме того, у женской половины, вместо брюк могут быть высокие сапоги. Отличительной чертой курьера, является кожаный рюкзак, в цвет робе. Но рюкзаками обладают далеко не все курьеры, а лишь те, в чьи обязанности входит переноска материальных грузов.
Аббат – самая редкая и самая тяжелая партийная должность. Аббаты, живут и трудятся на благо партии на верхних этажах аббатства. Вход на эти этажи разрешен лишь личным партийным курьерам и узкому кругу партийных клерков. Даже партийный лекарь без особого разрешения не может попасть на верхние этажи. Всё это предусмотрено неспроста. Аббат это своего рода сосуд, содержащий в себе все знания священных писаний и заветов Спасителя. Что бы эти знания оставались в первозданной форме и не были искаженны реальностью – аббаты дают строжайший обет отречения. Они навсегда заточены на верхних этажах, поэтому никогда не спускаются и не выходят в город. Всё своё свободное время аббаты проводят за молитвой, отвлекаясь лишь на решение партийных вопросов с аббатами из других городов. Только аббаты буквально понимают толкование всех заветов Спасителя. Только аббаты свободно владеют всеми современными языками. При этом аббатом нельзя стать прямиком из Путилища, как правило, аббатом становятся партийные работники или последователи в зрелом возрасте, путем избрания советом аббатов. Одежда аббатов напоминает робу жрецов, но обладает массивным капюшоном и широкими рукавами, скрывающими руки. Одежда аббатов, как правило, бывает, пестрых цветов: красный, оранжевый, едко-зеленый и так далее.
До попадания в партию человек не имеет имени. Точнее у него есть только прозвище, по какой-либо отличительной черте: Шрам, Клок, Скунс, Горб и т.д. При этом прозвище могло и меняться с течением времени, если человек приобретал какие-либо более яркие отличительные признаки.
Наверное, кто-нибудь из предков мог бы возразить, мол, разве можно называть человека по конкретной черте, да к тому же если это сравнение может показаться весьма оскорбительным? Кроме того мало ли, сколько людей могут оказаться с одинаковыми чертами?
Возможно. Но разве раньше не было людей с одинаковыми именами? Полно. И одноименников всегда было больше, чем одноглазых или одноногих. Отличительный признак не оскорбление, а констатация факта. К тому же, человеку не только можно, но и нужно указывать на его отличительные черты, даже если эти черты негативные. Мы все в этом мире по воле Спасителя, и с конкретной целью – занять уготованное именно для нас место. И если человек родился, ну или лишился, в какой-то момент жизни, глаза, то называть его одноглазым не оскорбление. Все и так видят, что он без глаза. Он так же об этом знает. Общество, зачем-то, изображающее, что не замечает его отличительной черты – общество лицемеров. Так же, как и сам одноглазый, считающий себя полноценно зрячим – попросту, глупец. Акцентирование внимания на особенности человека не оскорбляет его, а, напротив, помогает занять свое место в общем механизме. Принять свое значение в этом мире таким, каким его приготовил Спаситель. К тому же, чьей-то особенностью может являться выразительный цвет глаз или полный комплект зубов.
В случае попадания человека в партию ему присваивалось собственное имя из Книги имен. Книга имен, была одной из книг, которая относилась к списку книг святого писания. Но у этой книги была и отличительная черта. Язык, на котором она была написана, не был известен никому, кроме аббатов. Даже техникой произношения слов, без осознания произнесенного, обладали только специально обученные партийные клерки. А вот аббаты знали этот язык превосходно, и знание это они передавали строго от аббата к аббату.
К слову о языках. Держать общество в невежестве – грех. Необразованное общество – невежественное общество. Поэтому каждый, без исключения, человек обучался грамоте в Путилище. Что бы упростить процесс обучения и не нагружать умы ненужной информацией, еще на заре новой эры старейшим аббатом преподобным Кайкусом Браилем (в писаниях – Caecus Braille), был разработан язык письма, который по сей день, так и называется – письменность Браиля. Особенность этого языка заключается в том, что он состоит из полусотни символов обозначающих основные слова, необходимые каждому для повседневной жизни, а так же десятка цифр, которые в народе называются римскими. Этого набора более чем достаточно, для того чтобы обозначить свою мысль в письме или понять, что это, например, трактир, а рядом лавка торгующая одеждой. Непросвещенные люди старой эры, не могли понять, что богатство и лаконичность устной речи – это признак развитого общества. А богатство письменности – это, напротив, умышленное засорение мозгов здравомыслящего человека. Предлоги, союзы, синонимы – зачем всё это нужно в письменности? Суть письма – передать суть. Красноречие нужно лишь в устной речи, да и то – не всем. Бытует мнение, что алчные правители старой эры, умышленно загружали письменность, что бы контролировать сознание обычных людей. Простой человек, умеющий прекрасно изъясняться, был вынужден еще полжизни учиться переносить свои мысли на бумагу. Правители забивали людям голову ненужными знаниями письма, придумывали огромные количества ненужных, искусственно выращенных должностей, связанных с чтением и письменностью. Это превращало людей в замученных животных, не способных мыслить и погружало общество в хаос. Этим и пользовались властолюбивые тираны, они хотели, что бы люди проводили всё своё время за вырисовыванием на бумаге слов, которые им никогда не понадобятся, вместо того, что бы проводить это время в постижении заветов Спасителя, для искупления и просвещения.
К сожалению, для осознания святых писаний, которые состояли исключительно из книг принадлежащих старой эре, одной письменности Браиля было недостаточно, поэтому всем партийным служителям приходилось отдельно изучать и письменность старой эры, объемную и бессмысленную. Этот факт, дополнительно подчеркивал незавидную долю партийца перед тем же последователем.
Ну и последней ступенью в изучении письменности была Книга имен, язык, которой знали только аббаты. Об этой книге и рассказать особо нечего, так как никто кроме аббатов ничего о ней не знает.
«И мысли о грехе наши, ничем не лучше грешных действий наших. Поэтому не грешите мыслями своими, ни утром, ни днем, ни на сон грядущий. Тираж!» – на этом голос партийного жреца стих, и народ в храме потихоньку зашевелился в сторону выхода.
Шрам развернулся и, с чувством выполненного долга, стал тоже протискиваться к дверям.
Глава 1. Шрам
Всю обратную дорогу Шрам шел под впечатлением. Но впечатление это было не от эмоциональной речи жреца, а от его собственных мыслей:
«Неужели этот мир спасут свечи и золото?» – Шрам крутил этот вопрос по кругу у себя в голове.
«А еще самогон и вяленая свинина!» – веселый и бодрый голос сзади, поддержал размышления Шрама.
Моментально отойдя от философских мыслей, Шрам вздрогнул и обернулся. Его нагонял друг детства Клок. Человек, с которым он провел всю сознательную жизнь, начиная с Путилища. Тот человек, с которым они, впоследствии, даже жили на одной улице.
«Я это вслух сказал?» – поинтересовался Шрам.
«Скорее пару раз промямлил. – отозвался Клок. – Ты мне начинаешь напоминать старика Кривоуха, когда того маразм на закате лет посетил. Помнишь, мы ему даже…»
«Ух ты! Смотри какая? – Клок резко переключился на другую тему. Тема эта была одна из его любимых. – Хо-хо! С такими формами можно и не работать».
Шрам нехотя повернулся в ту сторону, куда говорил Клок. Ему не особо было это интересно, тем более он знал наперед, что именно хочет ему показать приятель, но игнорировать было бы себе дороже.
Недалеко от них, возле входа в овощную лавку, пышногрудая, широкобедренная девушка, явно до 20-ти лет, выкладывала на уличную витрину редис. Естественно, Клока заинтересовала не сама девушка, а процесс выкладывания. Постоянно наклоняясь к корзине, по направлению к нашему голосистому зрителю, через вырез, открывался потрясающий, по мнению некоторых, вид на ее груди. А груди у нее были, размером примерно с голову самого Клока, каждая.
«Не, ты смотри! Какие два здоровых качена капусты она из корзины себе за пазуху спрятала! – Клок, явно заигрывая, привлекал внимание девушки. – Девушка, я как партийный страж, обязан вас обыскать и вернуть награбленное владельцу! Немедленно передайте мне лично в руки, что у вас там за пазухой!»
На самом деле, единственное, что объединяло Клока и типичного партийного стража, так это интеллектуальная составляющая,… по крайней мере, в части подбора комплементов для незнакомых женщин. Но не в этот раз:
«Клок, ты на своей крысиной ферме, в комплементах на крысах, что ли тренируешься? – девушка с раздражением и сарказмом парировала Клоку. – А то я смотрю, ночью небольшая стая крыс со стороны твоего дома бежала. Соблазненные или неудовлетворенные?»
«А, это ты Слава? – Клок замялся и неуверенно попытался отшутиться. – А я тебя спереди и не узнал. На этой неделе можешь даже не думать о моем доме, я предпочту компанию пары крыс».
«Всё мечтаешь? – Слава не успокаивалась. – Тебе бы твои похотливые желания взять бы в руки и успокоиться».
Слава захихикала, от собственного каламбура.
«Не оправдывайся. Твоя слава бежит впереди тебя, Слава! Ручной труд, пережиток старины, я работаю интеллектом!» – выкрутился Клок и ускорил шаг, что бы побыстрее закрыть эту тему, пока он еще словесно не побит.
«Интеллектом? Это ты так намекаешь, что ты безработный? – уже вслед кричала Слава. – Или для тебя так сложно совладать даже с грызунами, что тебе приходится подключать весь свой интеллект?»
На это Клок уже не отвечал, он отошел на достаточное расстояние, для того что бы сделать вид, что не слышит.
«А ты мастер своего дела». – с ухмылкой заметил Шрам.
«Та еще свинья. – без особого желания продолжать разговор, ответил Клок, но потом сам же и продолжил. – Бегала за мной. Но я ей сразу сказал, что если мы и спали, то это ничего не значит».
«Ну, да, спят все, сходятся единицы». – поддержал Шрам, тоже явно не желающий развивать эту тему.
«Все-таки, правильно ли мы поняли завет Спасителя? – как бы переключился Шрам, что бы развеять глупую и искусственную серьезность на лице друга, который только, что проиграл романтическую дуэль продавщице редиса. – Ну, вот сам посуди, ладно в старую эру, не было достоверных источников, которые могли бы на века запечатлеть и передать все заветы Спасителя. Оттуда и столько неразберихи было, 2 века назад это было, 5 веков, 10 веков? Как он выглядел? С бородой или нет? Светлый или темный? Да и вообще старец с посохом или восьмирукая женщина? А некоторые вообще считали, что ОН дракон!» – Шрам даже немного поперхнулся, сдерживая смех.
«Дракон? – влился в разговор Клок. – Чет, знакомое, что за дракон?»
«Животное такое, больше человека ростом, выглядит как здоровая крыса с крыльями голубя – Шрам замахал руками и высунул язык, для более достоверного изображения дракона. – В одной из книг святого писания есть. В той, которую жрецы зачитывают перед жертвенным постом. Икона, нарисованная на всю страницу: Спаситель, между первым и вторым пришествием, облаченный в железную броню, с длинной пикой, как та, которой мы погоняем свиней, спасает деву, как раз, от дракона».
«Дракона?» – толи спросил, толи согласился Клок, на деле просто тянущий время, что бы вспомнить или нарисовать у себя в голове эту картину.
«Да, дракон! Здоровая зеленая крыса с голубиными крыльями. – подытожил Шрам – Но суть не в этом…»
«А в чем?» – с радостью выдохнул Клок, так как ему можно было больше не рисовать у себя в голове дракона.
«В том, – продолжил Шрам, – что если ошибки и сомнения человечества после первого пришествия еще можно было понять, так как не было достоверных источников информации. То сейчас то, мы с точностью знаем, когда, зачем и с какими заветами приходил Спаситель. Эта информация прозрачна на сто процентов, бери и выполняй. Строй будущее равных, счастливых, образованных и сытых людей, но мы вместо этого собираем золото. Он второй раз отдал за нас жизнь, что бы мы могли жить, а мы в благодарность свечи льем. Правильно ли это?»
«Ха, проценты, – захихикал Клок, – слово-то, какое, аж язык чешется. Чего оно значит?»
«Долго объяснять, – отрезал Шрам, – используем для подсчета свиней у себя на ферме».
«Ишь ты, – с показательной напыщенностью возразил Клок, – Свиней процентами считают. Элитному мясу – элитный счет. Мы вот своих крыс по старинке, римскими цифрами считаем, а не процентами… А итог один – и те и другие будут мясом, которое даже считать не станут, пережуют и переварят. А на выходе, так вообще одно, не разобрать где проценты, где цифры».
«Ты меня специально не слушаешь?» – Шрам начал потихоньку выходить из себя.
«Слушаю, – спокойно ответил Клок, – просто пока сформулировать не могу».
Нависла небольшая пауза…
«Ну, вот смотри. Ты можешь себе на ужин позволить хоть процентную свинину, – Клока, по видимому, не отпускало это новое слово, – хоть обычную «римскую» крысятину. Что ты выберешь?»
«Выберешь ты, естественно, свинину, – сам себе ответил Клоп, – потому, что ты можешь себе ее позволить. Потому что ты заработал на нее. Да и просто потому, что она вкуснее и полезнее. Но к чему такие изыски? Почему бы ни есть всем крысятину? Ее полно, хватит и людям и апатридам, легче производить, да и, в конце концов, крысу придушить гуманнее и проще, нежели свинью».
«Но, нет, – продолжал отвечать Клок на собой же поставленные вопросы, – свинина вкуснее и лучше. И сегодня вечером, за ужином ты будешь есть, именно, свинину. И в голову тебе никогда не придут мысли отказаться от нее в пользу крысы. Так же и со спасителем».
«В смысле?» – начал терять нить логики Шрам.
«В прямом, – одернул Клок, – для чего Спаситель приходил на землю и дважды жертвовал собой?»
«Для нашего спасения, – ответил Шрам, – для того, что бы мы могли жить в достатке, что бы могли нести его заветы и прославлять имя его».
«Именно! – обрадовался Клок, понимая, что разговор идет по его сценарию. – «Что бы жить в достатке» мы уже обсудили. Хочешь свиньи, хочешь крысы. Но ты выберешь всегда свинью при возможности. Так же и с почитанием. Мы бесконечно виноваты перед Спасителем, и молить о прощении нам еще вечность. Так зачем нам почитать его в вонючей норе апатридов, когда мы можем это делать в храмах с золотыми сводами и стенами из шлифованного камня? А незачем! Вот поэтому ты каждый день идешь именно в храм, а не в трущобы апатридов, хотя молиться можно везде, хоть на работе. Вон, партийцы, даже во сне, наверное, читают какую-нибудь новую книгу из святых писаний».
«А если мы, в знак своего уважения и покаяния, украсим храм горсткой золота, что бы подчеркнуть, как сильно мы приклоняемся перед Спасителем? – не унимался Клок. – Разве это плохо? Разве кто-нибудь от этого стал более несчастным? Наоборот!»
«Может быть копатель, который ради этой горстки полгода в пыли камни разгребал?» – предложил Шрам.
«И что? – удивился Клок. – Я на ферме вообще крыс выращиваю, которых потом апатридам отдают. Получается моя работа еще более бесполезная? Копатель то потом сам же в этот храм и придет, на который собирал. А я вот за крысами не пойду. Да и вообще, в храм мы каждый день ходим, а от раскопок выходные есть».
«Может ты и прав, – сдался Шрам, – я уже сам запутался, но что-то мне не дают покоя эти мысли».
«Что за сомнения и вопросы? – удивился Клок. – Ты как будто прослушал всё, что тебе в Путилище четырнадцать лет говорили. Согласен, я тоже не ВСЕ ПРОЦЕНТЫ информации усвоил, но всё же суть мне ясна. И сомнения ко мне не закрадываются».
Клок, как бы причмокивал, почесывая язык, после очередного и уместного употребления его нового любимого слова.
«Вот смотри, – продолжал он, – видишь, вон там, на углу дома, у канавы, партийный лекарь пытается откачать избитого партийной стражей апатрида. По твоей логике, ее жизнь еще более ничтожна, чем моя, а моя более ничтожна, чем копателя, в общем, мы втроем никчемные люди, делающие бесполезную работу».
«А на деле, лично я считаю, что никчемный в этой истории только один – тот апатрид в канаве». – Клок закончил свою мысль и выдохнул.
«Кстати, она, очень даже ничего». – добавил Клок, кивнув в сторону лекаря.
Но это был лишний жест. Шрам уже несколько минут стоял, жадно впившись взглядом, в лекаря. Ему казалось, что весь день, а может и всю жизнь, его глаза повсюду искали именно ее. Все его, казалось бы, обдуманные действия и наблюдения за жизненными картинами, даже сегодняшнее разглядывание потолка в храме – всё это, были безрезультатные попытки отыскать взглядом этого лекаря. Поэтому, как только, в его поле зрения попали её очертания, взгляд, на подсознательном уровне, приклеился к объекту. И как бы Шрам не пытался стыдливо убрать свой взгляд, что бы ни привлекать внимание и ни выглядеть глупо, мозг не позволял этого сделать.
«Ты посмотри, как выглядит!» – Клок продолжал, привлекать внимание Шрама, не обращая внимания на то, что тот и без него давно уже был прикован.
И действительно. Шрам никогда не задумывался об идеале, но сейчас он понимал, что если бы и попытался себе этот идеал обрисовать, то сознание выдало бы лицо этого лекаря. В любом случае, теперь, если бы и зашел разговор о совершенной красоте, Шрам с легкостью и, не задумываясь, мог ответить, что в девушках ему нравятся: слегка округлые формы лица, тонкий рот и средний длинны нос. Что глаза у его девушки должны быть серого цвета, где в глубине должен был прорисовываться небесный оттенок, но при этом не заполняя всё голубым отливом. Что волосы должны быть у идеальной девушки, длинные и прямые, цвета на грани пепла и морского песка. И без разницы, что все видели морской песок только на картинках, каждый бы понял, о чем говорит Шрам. Теперь, если бы у них с Клоком завязался бы спор о женщинах, Шрам мог бы с уверенностью сказать, что для совершенства, формы груди и бёдер Славы излишни пышные, а вот талия и ноги солидарно соответствуют идеалу.
Клок тоже у себя в голове оценивающе описывал лекаря, но прервал он тишину, более лаконичным выражением.
«Да, я бы с ней тоже полежал в этой канаве! – Клок радостно захрюкал и добавил. – Правда, только после того, как она отмоется от этого апатрида».
«Ты слишком циничен». – на автомате прошипел Шрам, не отрывая взгляда от объекта.
«Да я ничего не имею против апатрида, – начал оправдываться Клок, пытаясь перевести всё в шутку, – все равны, просто они сейчас, как раз, на равных копошатся в этой канаве, а сегодня дождь какой был – за час не отмыться. Да и одинаковые они все, апатриды эти. Этот вон, может уже месяц как представился, и горит себе спокойно в гиене огненной, а она тискает его, таскает… не эстетично как-то».
«Плевать, на апатрида.– опять на автомате прошипел Шрам – мне интересней…»
Фраза была явно не закончена, но Клок решил не уточнять подробностей, тем более что сейчас он уже заметил, как Шрам смотрит на лекаря.
«А еще говорят, что гипнозом, только бездуховные апатриды обладают, – хотел пошутить Клок, но не решился и сам себе в мыслях подыграл, – нужно следить за нашими кошельками, так же как Шрам за лекарем…»
Постояв так с минуту, наблюдая кто за лекарем, кто за карманом Шрама, сеанс группового гипноза всё же был нарушен Клоком.
«Тебя сейчас партийная стража заберет, – начал Клок, – ты так пялишься, как будто сожрать её хочешь».
Шрам пришел в себя.
«Ничего не могу с собой поделать, – опомнился он, – действительно идеальная».
«Ну, что-то поделать всё же нужно, ты уже минут пять ее взглядом сверлишь. Иди, познакомься, что ли. А то она уйдет скоро… через час… или два, – Клок явно издевался, – а ты так и будешь стоять тут парализованный».
«Хотя, это тоже тактика, – взбодрился Клок, и решил всё же занять позицию шутника, – лекари, ведь, всем больным и убогим помогаю. Паралич, как известно болезнь, к тому же выглядишь ты сейчас весьма убого. Ты прав, у тебя есть все шансы. Сейчас она, наверное, бросит умирающего и кинется к тебе. По виду – тебе нужнее».
«Не думаю. – Шрам был не в состоянии оценить шутку друга. – И не говори так громко, она может услышать».
Но она не слышала.
Лекарь была усердно занята своим делом. Тем делом, которым ей было положено заниматься по завету Спасителя и решению партийных служителей.
Шрам продолжал пристально смотреть и восхищаться. Потрясающий пример, того, как Спаситель не ошибается, определяя нам путь. Пример того, что все занимают именно своё место. Идеальная. Но уже не во внешних качествах, а в любви к своему предназначению, в истинном сосредоточении на деле.
Лекарь сидела в грязи, держа на коленях голову апатрида. Она уже наложила бинты, зафиксировала руку, и сейчас зашивала рваную рану на голове пациента. При этом сам апатрид не вызывал у Шрама чувства жалости. Он не стонал, не просил о помощи и не был маленьким беззащитным ребенком, сам по себе, вызывающий чувство животного сострадания.
Но всё же было понятно, что лекарь, по настоящему переживает за исход спасительной операции. По ее суетливо бегающим глазам, было видно, что в данный момент, единственное, что её беспокоит, так это не испачканная роба, не холодная вода в луже, и даже не отвращение от самого апатрида, а только боязнь не спасти. Боязнь не сделать всё возможное.
Но апатриды, в отличие от людей весьма живучие. В какой-то момент, пациент сполз с колен лекаря и, перевернувшись на живот, что-то бубня, поднялся на колени. В этот момент, откуда то (Шрам этот момент пропустил) появилось еще два разнополых апатрида, подхватили под руки раненого и спешно повели в неизвестном направлении.
В этот момент, чувства Шрама сменились на абсолютно противоположные. Больше не было ощущения легкости и восхищения, была лишь злость. Примитивная, первобытная злость. Такая, что хотелось жечь и разрушать, а только потом разбираться в правильности содеянного.
«Эти черви сидят на наших шеях и только засоряют мир своим присутствием. – Шрам мысленно гневался на неблагодарного апатрида. – Он должен был лежать у нее в ногах и благодарить ее просто за то, что она обратила на него внимание. А за спасение.. За спасение даже не знаю, что он должен делать. Я вообще не понимаю таких жертв, ради существ, которые паразитируют за счет людей. Они не строят храмов, не молят о прощении. В отличие от этого лекаря, у них даже элементарного сострадания нет. Люди ради них работают, молятся, спасают им жизни. И что в благодарность? Ничего. Н-И-Ч-Е-Г-О. Смердящие твари».
Пока Шрам мысленно бичевал неблагодарного апатрида, лекарь, выполнив свою работу, куда-то испарилась. Когда Шрам это заметил – было уже поздно, след оборвался, и куда она направилась было непонятно.
«Куда она делась?» – опомнился Шрам.
… ответа не последовало. Он обернулся и понял, что Клок уже возле соседнего трактира охаживал очередных жертв.
«Клок!» – окликнул его Шрам.
«Чего? – ответил Клок, направляясь в сторону Шрама. – Тебя уже отпустил Амур, или паралич, или что, там тебя держало столько времени?»
«Куда она делась?» – повторил Шрам.
«Лекарь? Спасла жизнь апатриду, вогнала в ступор моего друга, встала, отряхнулась и пошла в сторону аббатства». – пояснил Клок
«Нужно ее догнать!» – не успокаивался Шрам.
«Это вряд ли. – оборвал Клок. – Где ты ее сейчас искать будешь? К тому же зачем тратить на это единственный свободный день? Сегодня воскресенье, мы отдали долг Спасителю в храме, на работу сегодня не надо. В моем списке дел на сегодня остался только один пункт – «Напиться в стельку!».
«И я планирую его выполнить. – закончил Клок. – Может, в этот зайдем?»
Клок указывал пальцем в сторону трактира, возле которого он только, что общался с новыми знакомыми.
«У тебя вид такой, что нужно сесть и всё обдумать, – пояснил Клок, – в таком виде однозначно не стоит никого догонять. Нужно всё взвесить, а лучше – выпить».
«Да, наверное, – Шрам понимал, что выглядит, в данный момент, он весьма рассеяно, – пойдем, пропустим пару стаканов».
В трактире «Свиная рулька», как и в любом другом трактире города, стоял полумрак. Все подобные заведения, отличались ярким светом, только снаружи. Внутри же, было принято держать «уютное» освещение. Этого принципа придерживались, потому что, выпить было, конечно же, не грех, но есть в этом, что-то постыдное. И хотя даже партийцы могли постоянно пить свою цветную, кислую брагу, делали это все, как бы, утайкой. То есть, вроде бы все и всегда, но стыдливо и тайком. Скрываясь, скорее, от себя, так как наказывать за это некому и не за что.
При входе в трактир, в нос с силой бил запах перегара и пота. А когда за спиной захлопывалась дверь, то эта смесь, человеческих испарений начинала, буквально, душить. В целом, это никогда и никому не мешало пить и развлекаться. Сразу у входа, стояла кучка изрядно помятых особей женского пола. По виду это были апатриды, наряженные в яркие, но замусоленные платья. Все прекрасно знали, с какой целью они тут стоят, но обращались к ним за услугами лишь самые безнадежные в амурных делах люди, ну или совсем пьяные и отчаянные. Что бы было проще понять – даже Клок их услугами не пользовался. А это о многом говорило.
В центре комнаты, за столами, уже вовсю шло веселье, два десятка пьяных мужчин и женщин смеялись, пили и обсуждали злободневные для них темы. Хоть данный трактир и находился почти на границе с трущобами апатридов, большинство собравшихся были, несомненно, последователями или партийцами. Об этом можно было утверждать по двум основаниям. Во-первых, в лицах присутствующих, даже, несмотря на изрядное опьянение, проглядывался интеллект. Во-вторых, последователь мог себе позволить посещать трактиры апатридов, хоть и желание такое могло возникнуть крайне редко, а вот апатриды старались избегать общественных заведений последователей из-за боязни быть неправильно понятыми, с вытекающими из этого последствиями. Исключением были лишь меретки, это разновидность блудных женщин, как раз тех, которые всегда топтались недалеко от выхода. Меретками их называли по саркастичной, и от того оскорбительной аналогии с преподобной мученицей Мульерис Меретрикис.
Мульерис Меретрикис (Mulieris Meretricis). Эта святая женщина, была современником и учеником преподобного Кайкуса Браиля. На ее долю выпала очень сложная судьба. Она была рождена в семье апатридов (хотя какая там семья?) и сразу же выброшена в уличную канаву. По невидимому направлению Спасителя, на нее набрел Кайкус и забрал ее в Путилище. Там она провела все четырнадцать лет, после чего была избрана на партийную должность курьера, а так же получила своё имя. Но запомнилась она всем не первыми четырнадцатью годами, а последующими.
Мульерис была избрана Спасителем, что бы нести его слово. И она несла. Она общалась и с партийцами, и с последователями, и даже с апатридами. И до всех пыталась донести заповедь Спасителя «Плодитесь и размножайтесь». В то смутное время дискредитации секса, она единственная кто в «открытую» заявляла о необходимости постоянного бесконтрольного соития. Во времена, когда человечество находится на грани вымирания, когда общество освобождено от бремени нести ответственность за своих детей, отрицать естественное желание природной похоти – страшнейший грех. Не для того Спаситель наказал всем жить в духовной гармонии. Не для того партийные служители взяли на себя груз ответственности за воспитание детей в Путилищах, что бы единоличные самолюбцы выбирали себе одного партнера. Общество должно быть как единый механизм. Секс – дело общее. Плодитесь и размножайтесь!
В те времена, в начале новой эры, еще не было настолько совершенного общества, как сегодня. И слова Мульерис слышали многие, но разделяли не все. В один прекрасный момент, совет партийцев посчитал проповеди Мульерис богохульной трактовкой заветов Спасителя. Но на деле ее слова, попросту шли в разрез с их интересами, и уже оставили определенный отпечаток на сознании некоторых слоев населения. Суть от этого осталась неизменной – Мульерис приговорили к очищению через сожжение на костре.
К сожалению, несогласные с этим последователи и партийцы не успели ничего сделать, и приговор был приведен в исполнение раньше, чем общество отреагировало. Кайкус, будучи учителем Мульерис, обратился за советом и помощью к аббатам. Те, в свою очередь, поддержали его, так как в государстве, где все равны и живут по заповедям Спасителя, подобные ошибки непозволительны. Использование полномочий не в интересах общества, а в своих собственных – подрывает принцип равенства. Но аббаты были обязаны хранить историю в первозданном виде, и не могли спуститься, что бы возглавить возмездие. Потому всё легло на плечи учителя.
Преподобный Браиль понимал, что силы не равны. Так, как на стороне партийцев, казнивших Мульерис, была партийная стража, Кайкус обратился за помощью к последователям и апатридам. Он пообещал им избавить их мир от несправедливости и принятых «в своих интересах» решений. Пообещал, общим голосованием назначить новых партийцев после победы, а детям всех апатридов место в Путилище. И те поддержали его. За Кайкусом пошли и некоторые партийцы, и последователи, и апатриды. И началась война за справедливость и равенство.
Как можно догадаться – Кайкус с единомышленниками победил. Оно и не удивительно, ведь правда была на их стороне, они боролись за фундаментальные правила – за равенство, за искоренение единоличия. Поэтому Спаситель благоволил именно им.
В итоги этой войны слишком широко вдумываться нет смысла. В сухом остатке: Добро победило зло, пусть и ценой многих тысяч жизней. Но, зло так же положило на плаху немало голов. К тому же, большая часть жертв была со стороны апатридов, а их и так много. Мульерис Меретрикис была причислена к лику святых мучениц, и ей был даже выделен недельный пост в году. Кроме того, началось время половой раскрепощенности, которое продолжается и по сей день. Именно благодаря Мульерис, мы поняли всю пагубность сдерживания в себе естественных чувств. Ведь секс, это, в первую очередь, не удовольствие, а поддержание общества в достаточном количестве. Так, вторая часть имени Меретрикис, с небольшим фонетическим искажением, стала, в последствие, именем нарицательным – меретка.
Меретками называли всех женщин, посвятивших свою жизнь воспроизведению общества. Но со временем часть партийных и не партийных женщин, стали пропагандировать смирение, говоря, что заветы Мульерис хоть и верные, но воспринимать их так буквально не стоит. И что ограничиваться стоит пятью, в редких случаях, десятью партнерами за жизнь. Монашки – так их шутливо называл Клок. Слово, которое он от кого-то услышал и значение которого он, конечно же, не знал.
Но отхождение от догматов, не повлияло на общее количество почитателей заповеди «Плодитесь и размножайтесь!» Поэтому, ряды мереток стали всё больше пополняться апатридами и принимали форму возмездной услуги, так как всё, что делали апатриды, всегда приобретало форму возмездной услуги. Так и сложился современный портрет меретки – женщина, хоть и чтящая святые заветы, но делающая это без веры и в своих корыстных интересах.
Но, конечно же, снижением спроса, на некогда популярную профессию (хоть это и не имело официального подтверждения), послужило не отсутствие веры, а весьма неприглядный вид, непосредственное отвращение к апатридам, ну и, для некоторых, финансовая составляющая.
«Нам графин мутной, два стакана и тарелку свинины с луком». – Клок, подойдя к стойке бара, взял инициативу в свои руки.
«Тут останемся или за стол пойдем?» – без энтузиазма, как-то задумчиво, спросил Шрам.
«Давай тут. Пока протиснемся к единственному свободному столу, через ту кучу пьяных тел, расплещем всё». – уже усевшись, ответил Клок.
Бармен подал заказанное.
«Ты видел, какие у нее глаза? – не отходил от своей единственной мысли Шрам. – Как, одним словом описать их? Ну, я имею в виду, не словом «превосходные», «идеальные», «прекрасные». А по отличительным признакам? Ведь нет же такого цвета?»
«Ты всё про лекаря вспоминаешь? – чавкая и не отрываясь от тарелки, спросил Клок. – Согласен, не дурна. Но как по мне, не настолько, что бы остановиться на одной».
«Ну, выпьем!» – тут же предложил Клок и ударил своим стаканом по стакану Шрама, зависшему вместе с его мыслями, в воздухе.
«Я вообще себя считаю мереткой. – выдохнул после выпитого Клок. – Ну, мужской мереткой.. Меретуном… или как бы там это звучало, если бы такое название было? Я полностью солидарен с Мульерис – нельзя зацикливаться на одной. Мы должны поднимать общество! Я не за себя радею, а за нас, за всех! Апатриды, вон, и без помощи Путилища плодятся как крысы. А мы? Мы в явном меньшинстве, и разницу эту, сократим не скоро, без таких как я!»
«Единственное, что ты пытаешься этим поднять и так всем известно. – Шрам начал понемногу оживать, после первого стакана – Я вот придерживаюсь других взглядов».
«Правильная точка зрения всегда одна! – уже философствовал, закидывая второй стакан, Клок. – А поэтому в нашем обществе не может быть «других взглядов».
«Взгляды у нас одни, просто я более «продуктивный» чем ты! – вслух засмеялся Клок – Одной мне мало!»
«Я даже имени ее не знаю». – Шрам опять начинал унывать.
«Филия. – раздался голос бармена из-за стойки. – Если вы говорите про лекаря, которая сейчас на площади спасла апатрида».
«Ты ее знаешь? – перебил, подскочив Шрам. – Кто она? Чем занимается?»
«Лекарь, лечит людей. – удивленно брякнул бармен, понимая очевидность ответа. – Её тут многие знают».
«Я имею в виду, что еще о ней известно? – как бы извиняясь за глупый вопрос, поправился Шрам, – Как часто она тут бывает? Ты с ней общался?»
«Я, к счастью, нет. – спокойно ответил бармен. – Второе имя Веритас, полное это или нет, я не знаю, на значок не смотрел».
«Филия Веритас. – с удовольствием протянул Шрам, и тут же серьезно добавил. – А почему «к счастью нет»?»
«Потому что она лекарь и общается только с пациентами!– с ухмылкой заметил бармен. – В любом случае, хотите с ней пообщаться? В этом проблемы нет. Она одна из немногих кто дежурит на границе внешнего города и трущоб апатридов».
«А тех, кто с удовольствием помогает апатридам, – потирая стакан, продолжил бармен, – еще меньше. Поэтому дежурит она тут часто. Так что не переживайте. Если есть настоящее желание, то встреча эта не последняя».
Шрам заметно расслабился и уже сам постоянно подливал Клоку, который, перекинувшись через спинку стула, высматривал очередную жертву где-то в зале. Клок, скорее всего, и не слышал разговор Шрама с барменом, но что бы выпить, поворачивался исправно, сразу после того, как Шрам его толкал в плечо.
От количества выпитого и от осознания того факта, что теперь есть зацепка, настроение Шрама заметно поднялось. К тому же, Клок, безответно пристававший то, к одной, то к другой, так же по-дружески злорадно веселил Шрама. В какой-то момент, казалось, что Клок настолько увлечен, что уже пристает к мереткам в углу, и возможно, даже к трезвому партийцу за столиком в конце зала. Хотя последнее было не ясно, так как, на таком расстоянии и из-за общего гула, невозможно было разобрать, о чем они говорили. Но Клок, не двузначно обрисовывал в воздухе женскую грудь, сопровождая это поступательными движениями.
Проведя достаточно много времени в трактире, друзья вывалились на улицу. Сколько именно часов они просидели, сказать было сложно. Выпито было достаточно для того, чтобы ноги стали ватными и периодически приходилось делать глубокий вздох полной грудью, с целью сдержать позывы из желудка.
Над городом свою власть захватывал вечер. Уже темнело, и хозяева выходили зажигать свечи в фонарях возле своих магазинов и увеселительных заведений. Оживленные ранее улицы опустели и вместо сотен, идущих по своим делам людей, появлялись отдельные, подпитые персоны, в одиночку или небольшими компаниями бредущие в неизвестном направлении.
Шрам стоял, смотря в сторону аббатства и держась рукой за фонарный столб, освещавший вход трактира. По его руке скатывался и тут же застывал воск, капавший со столба. Но Шрам этого даже не замечал, он лишь иногда набирал полные легкие воздуха и, прислонив подбородок к груди, пытался сдержать икоту и рвотные позывы.
«Посмотри, Клок, – неровным голосом Шрам начал диалог, стараясь как можно меньше запинаться, – высокие башни аббатства по ночам так сказочно светятся. Ты представляешь, сколько тысяч свечей нужно каждый вечер зажечь? Не спорю, это красиво. Но сколько сил и ресурсов на это уходит? Изо дня в день. Из года в год. Постоянно, бесконечно…»
Шрам запнулся и, громко рыгнув, обернулся на Клока. Тот, в свою очередь, не особо слушал Шрама, а практически висел, на какой-то сомнительной женщине, по виду граничившей между апатридом и человеком. Она нежно держала за талию висящее тело Клока, закинув его руку себе за шею и придерживая её второй рукой. Со стороны это напоминало какое-то хищное животное из старых книг, держащее в когтях свою обмякшую жертву. Шрам ей одобрительно кивнул, так как, в отличие от Клока она была в состоянии его слушать. И слушала.
«Еще с утра, я размышлял о глупости отлива свечей, и напрасной трате сил, – продолжил Шрам, для своей небольшой аудитории, – но сейчас, я рад, что все эти свечи горят, потому, что они зажжены вокруг нее».
«Филия Веритас. – немного помолчав, блаженно добавил Шрам. – Жаль, что завтра на работу. Я бы с утра пришел сюда и ходил бы по улицам в ожидании встречи».
Личный носильщик Клока, с пониманием слушала и не перебивала.
«Мы с моим другом романтики, – подключился к разговору, еле ворочающий языком, Клок, – у нас жизненная цель найти одну и жить с ней до смерти. И плевать на систему принципов! И эту Мульерис, мать ее, Меретрикис. Уважаю ее, конечно… как женщину… но взглядов не разделяю».
На этом заряд у Клока полностью закончился, и он окончательно повис на своей спутнице. Шрам еще раз посмотрел в сторону огней аббатства, как бы прощаясь на сегодня, со своей Филией, собрался с силами и подхватил Клока со второй стороны. Так, втроем, они и побрели в сторону дома.
Добредя до своего двора, троица разделилась. Хищница, понесла Клока домой, следуя за его указательным пальцем, так как языком Клок уже был не в состоянии указать дорогу. Он лишь нежно сжимал грудь спутницы свободной рукой и, периодически, возбужденно сопел. А Шрам остановился возле входа и, повернувшись, посмотрел еще раз на аббатство, а потом на свой дом, а точнее на трех этажное здание, на втором этаже которого и была квартира Клока.
Говорят в старину, эти здания были в несколько десятков этажей, сейчас же редкость, если хотя бы пять этажей оставались целыми. А селиться выше третьего вообще запрещалось из-за опасности для жизни. Возможно, из-за этого и настал конец старой эры. Люди настолько возомнили себя богами, что даже дома свои строили, пытаясь как можно выше дотянуться до неба. Но Спаситель, хоть и милостив, но не позволяет нам забываться. Все эти этажи обрушились вместе с людской гордыней, и теперь мы живем и поддерживаем надлежащее состояние только первых трех этажей, этих некогда вызывающе величественных сооружений. И только башни аббатства в центре города возвышаются к небесам, как бы символизируя руки всех последователей, вздернутые в молитве к Спасителю. Эти руки видно из любой точки города или трущоб. Эти руки переливаются отблесками солнца днем и светятся светом тысяч свечей по ночам. Эти руки не дают каждому истинному верующему забывать о том, что тянуться к Спасителю дозволено лишь с покаянием, а не с гордыней и невежеством.
Шрам еще немного постоял на свежем воздухе, а потом, прикурив, взятый тут же огарок свечи, побрел по лестнице к себе домой. Зайдя в квартиру, Шрам, не зажигая свечей и не раздеваясь, рухнул на кровать и захрапел.
День закончился. Но завтра будет новый день. Новая утренняя служба, со старыми проповедями. Новый рабочий день, со старыми свиньями. И только новый свободный вечер радовал своим существованием. В этот вечер Шрам сделает всё, что бы найти его Филию.
Глава 2. Ардет Укалегон
