Темноволосый мужчина за рулем, блондинка на пассажирском сиденье.
Милан слишком поздно сообразил, что нужно было запомнить номер машины. Сохранить в альбоме своей фотографической памяти. Вместо этого его беспокоил вопрос, не ошибся ли он – что, если пассажиром был длинноволосый мужчина? И прежде чем Милан успел понять, что свидетель из него получится никакой, задние фары исчезли в тумане.
Кубики на зеркале заднего вида.
Единственное, что он запомнил. Вероятно, знак того, что водитель «игрок» и с удовольствием ставит на гонки.
И похищает детей?
Милан вскочил на велосипед, нажал на педали; увидел, как на следующем углу водитель включил поворотник. Затем «вольво» повернул налево, и в следующую секунду туманная столица поглотила громоздкий зеленый автомобиль с отчаявшейся девочкой на заднем сиденье.
7
Сегодня, Тегель
– Твой отец был прав. Ты ссыкло. Почему ты просто не рассказал все этой шлюхе, твоей Андре?
Милан медлил с ответом, он все еще был под впечатлением того судьбоносного момента в прошлом. Холод напольных плит старой тюремной прачечной, пробиравший его до костей, усиливал воспоминание о том промозглом зимнем дне на Гоцковском мосту. Сырая простыня, которую Зевс дал ему в порыве неожиданного милосердия, особо не помогала. Она едва прикрывала его торс и давно окрасилась в цвет крови.
– Вы не понимаете, – пробормотал он.
Взрослый, который не умеет читать и писать!
Всю жизнь Милана определяло одно-единственное слово – стресс. Стресс у автомата с проездными билетами, когда за спиной нетерпеливо щелкают языком, а у тебя перед глазами скачут буквы и цифры. Стресс в госучреждениях, где ты просишь у служащего разрешения взять формуляр с собой, чтобы спокойно заполнить его дома. Стресс от одного вида книжных магазинов и библиотек, которых он избегал, как наркодилер полицейского патруля. Хотя Милан и слышал о случаях, когда люди избегали стигматизации, решившись признаться в своей неграмотности. Но ему не везло; с ним обращались как с прокаженным, когда на собеседовании для какой-нибудь тупой работы на фабрике он даже не мог найти нужную дверь.
«Вы нормальный, молодой человек? Что с вами не так?»
Не желая больше делать из себя посмешище, Милан научился виртуозно обманывать. Еще в школе он заучивал наизусть аудиокниги по литературе, чтобы не срезаться на чтении вслух. На фабрике по производству шурупов он держал в голове складские номера более десяти тысяч единиц, которые зазубрил с отцом с помощью толстенного каталога, а в закусочной-дайнере рисовал посетителей за столиками, чтобы запомнить их заказы. Но как бы он ни старался, его жизнь, казалось, зашла в тупик. После переезда из Рюгена в Берлин – когда ему пришлось оставить всех своих друзей, а в столице с высокой анонимностью, присущей всем мегаполисам, завязать новые знакомства не получалось, – он жил в постоянном страхе, что его раскроют.
– Почему ты так этому и не научился? – спросил Зевс. Он откинулся на стуле, который принесли его люди, прежде чем закрыть дверь. За которой, вероятно, ожидали следующих приказов, как только их главарь закончит с допросом новенького.
– А ты почему не стал оперным певцом? Я свои таланты не выбирал.
Голос Милана отзывался странным эхом в глухом беленом помещении, где пахло стиральным порошком и чистящим средством.
И блевотиной.
Уже после первых предложений его вырвало, и Зевс заставил Милана вытереть рвотную массу тряпкой, прежде чем тот мог продолжить свой рассказ.
– И ты вообще ничего не можешь прочитать? Даже то, что написано у меня на футболке?
Зевс оттянул небесно-голубую футболку с белым текстом от своей худосочной груди.
Милан помотал головой.
Это отличало его от большинства функциональных неграмотных, которые, по крайней мере, понимали значение отдельных слов и даже предложений, хотя для расшифровки им и требовалась целая вечность. Он же страдал алексией – полной неспособностью овладения процессом чтения, хотя его зрение не было никак нарушено.
– Ни одного слова?
– Нет.
Зевс вздохнул и посмотрел на наручные часы.
– Ну, я рад, что ты не начал свою историю с этой сентиментальной мелодрамы. Вернемся к теме. Так что там с «вольво»?
Милан моргнул. Было достаточно одного упоминания марки автомобиля, как его снова захватило воспоминание о несчастной девочке с загадочным листком.
– Я пытался убедить себя, что ничего ужасного там не было. Ну что я видел? Лист бумаги и плачущую девочку, это могло означать все и ничего.
– Самого главного глазами не увидишь, – произнес Зевс с задумчивым выражением лица, и Милану стало интересно, знает ли он, что цитирует слова Маленького принца «зорко одно лишь сердце». Эту книгу читала ему мама. И действительно, в тот день на мосту сердце взяло верх, и он, следуя интуиции, снова вскочил в седло.
– Я погнался за ними, – сказал Милан и сразу почувствовал себя таким же обессиленным и замерзшим, как тогда. Он буквально ощущал ветер, который приходилось преодолевать в попытке нагнать машину на велосипеде. Пронизывающий ледяной ветер еще сильнее трепал волосы и одежду, когда Милан ускорялся. Не обращая внимания на светофоры и других участников движения, он пересек улицу и по тротуару покатил к Фольксваген-Центру, наугад срезая путь. Он надеялся, что из огромного дилерского и сервисного комплекса, занимавшего целый квартал, есть выезд на Гутенбергштрассе, куда на перекрестке повернул «вольво». И действительно, его смелость была вознаграждена.
Вторым шансом Милан был обязан бесцеремонно припаркованному грузовику для переезда. Седан черепашьим ходом протиснулся мимо него и направился в сторону набережной Зальцуфер. Оттуда на улицу 17 Июня. Автомобиль время от времени исчезал между автобусами и грузовиками, за светофорами или в круговом движении. Но задние фары то и дело вспыхивали в тумане перед Миланом, а будничный берлинский транспортный хаос вокруг Правительственного квартала играл ему на руку.
Погоня закончилась вблизи посольского квартала, недалеко от отеля «Интерконтиненталь» – в популярном для проживания и прогулок районе с таунхаусами и квартирами, которые простые смертные едва ли могли себе позволить.
Милан срезал путь через Тиргартен и на последних метрах снова потерял «вольво» из виду. Он бесцельно колесил по улицам рядом с «Кафе на Новом озере». Хотел уже сдаться и направиться на вечернюю смену в дайнер, как на Раухштрассе едва не столкнулся с этой семьей.
– Семьей? – спросил Зевс, которому Милан вкратце описал свою погоню.
– Да.
Милан тяжело вздохнул. Он отлично помнил, как глупо и нелепо себя почувствовал, увидев отца, мать и дочь. Совершенно выбившись из сил и запыхавшись, он спрятался с велосипедом за деревом и, ощущая себя полным дураком, наблюдал, как трое потащили свои магазинные покупки в маленькую городскую виллу.
Из-за густого тумана Милану казалось, что все происходящее снято на камеру с эффектом размытия.
«Вольво» припарковался перед красным домом из клинкерного кирпича. Вычурными эркерами и башенкой на западном флигеле он напоминал здание из сказок братьев Гримм.
Отец – темноволосый тип а-ля торговый представитель, в мятом костюме и с ослабленным галстуком – нес ящик с лимонадом. Его дочь тащила большую картонную коробку, в то время как хрупкая блондинка жена, которую он увидел только со спины, уже заходила с пакетом в дом.
«Мы ничего не забыли?» – крикнул отец, на что девочка, не оборачиваясь, ответила слегка раздраженным тоном: «Если бы мы купили еще больше, то назывались бы сейчас KaDeWe[1 - Крупнейший торговый центр, один из символов Западного Берлина.]».
– А потом что? – нетерпеливо спросил Зевс.
Милан пожал плечами.
Потом все они исчезли в доме.
– Я был уверен, что сам раздул все это. Навыдумывал черт-те чего, а маленькая нахалка меня просто развела.
– И?
Милан посмотрел на свои руки. Время от времени он сжимал пальцы в кулак, в надежде улучшить циркуляцию крови.
– Затем я поехал на свою смену в ресторан. И так уже опаздывал.
Зевс закатил глаза и снял очки, чтобы протереть их подолом своей футболки.
– Я считаю, ты выбрал очень странный способ, чтобы выпросить утюг в задницу. Каток!
Имя того, кому предназначался приказ, Зевс крикнул в сторону выхода, и действительно – дверь тут же открылась, и жирдяй просунул свою башку в прачечную.
Милан, защищаясь, поднял руку.
– Стойте, подождите! Пожалуйста! Мне нужно еще кое-что рассказать, чтобы вы все поняли. Пожалуйста!
Инстинктивно он пытался отодвинуться от Зевса, но и так уже сидел, упираясь спиной в стиральную машину. Если он выберется отсюда, то больше никогда и шага не сделает в сторону прачечной. Однажды он уже испытывал сильнейшую боль в таком же кафельном помещении. В одиннадцать лет ему в голову пришла грандиозная идея – спрятаться в шахте для сброса белья, которая соединяла чулан на первом этаже с прачечной в подвале родительского дома. Он застрял и в отчаянной попытке высвободиться так неудачно повернулся, что вывихнул плечевой сустав. Родители нашли его орущим на кафельном полу. Тогда он и представить себе не мог, что боль от вывихнутого плеча ерунда по сравнению с издевательствами прожженных зэков.
– Клянусь, я не потрачу ваше время впустую, – тяжело дыша, сказал Милан.
Зевс снова взглянул на часы и свел брови. Поджал губы.
– Хочу на это надеяться. Ради тебя. – Он кивнул Катку, который молча исчез, закрыв за собой дверь. – Тогда включай следующую передачу, Полицейский.
Услышав ироничное упоминание своей старой клички, Милан вздрогнул и невольно схватился за голову; за то место, куда Андра попала бейсбольной битой.
– Не хочу выделываться, но меня уже давно не называют Полицейским, – прошептал он.
Это было много лет назад. В другой жизни. Менее болезненной.
Зевс ухмыльнулся уголками губ.
– А вот это жаль. Твой полицейский приемчик был очень оригинальным.
В следующий момент его взгляд похолодел, лицо ожесточилось и превратилось в непроницаемую маску. Пожилой мужчина нагнулся к Милану и сказал:
– Я, конечно, могу называть тебя убийцей ребенка. Если твоя история быстро не убедит меня в обратном. – Зевс снова посмотрел на часы. – У тебя еще полчаса.
8
Двумя неделями ранее
Милан оказался несправедлив к дайнеру. Обстановка там была далеко не обезличенная и избитая, как он предполагал перед своей попыткой ограбления. Он ведь видел только фотографии в Интернете с обязательным набором инвентаря. То, что все стулья, столы, таблички, даже музыкальный автомат были на самом деле из шестидесятых годов и куплены Халком, директором ресторана, как имущество обанкротившегося дайнера в Лос-Анджелесе, он узнал позднее.
Благодаря этим оригиналам, место было настолько аутентичным, насколько это возможно для американского ресторана быстрого обслуживания в мещанском районе на юго-западе столицы. Даже солонки были с патиной, а Тони, повар, раньше вообще служил в американской армии. Халк мечтал и об официантах-американцах, при этом сам шестидесятидвухлетний любитель ковбойских сапог представлял собой полную противоположность. Родом из города Айзенхюттенштадт, Харальд Ламперт был настоящим, в глубине сердца гордым «осси»[2 - Прозвище жителей ГДР до объединения Германии.], который в детстве как-то сумел пережить все насмешки и издевки из-за своего невысокого роста, практически низкорослости. Сегодня он больше страдал от того, что по-русски говорил намного лучше, чем по-английски. Хотя в его случае не имело большого значения, на каком языке он объяснялся. Халк был таким же разговорчивым, как водолаз во время работы. Пожимание плечами могло быть его единственным вкладом в вечернюю беседу. Гюнтер же – согласно визитной карточке, ассистент руководителя, – наоборот, от души любил потрепаться.
– Wann ist es endlich richtig? Wann macht es einen Sinn?[3 - Когда все наконец-то будет верно? Когда это будет иметь смысл?]
Милан опоздал всего на десять минут, но «правая рука» Ламперта уже ждал его в дверях дайнера с видом палача, готового привести смертный приговор в исполнение. Что, впрочем, было не намного мрачнее выражения лица, с которым Гюнтер пребывал в хорошем настроении.
– Группа Ich + Ich[4 - «Я + Я», немецкая поп-группа.], – ответил Милан и припарковал свой велосипед. – Песня «So soll es bleiben»[5 - «Так все должно остаться».]. Полидор 2007.
Гюнтер был стодвадцатикилограммовым колоссом с головой в форме мяча для американского футбола. Своими огромными лапами он мог обхватить крупные тыквы, и ходили слухи, что спортивные костюмы ему шьют на заказ, потому что его толстые руки не помещаются в готовые вещи из магазина.
У них сложился особый ритуал: Гюнтер цитировал Милану тексты из немецких поп-песен. А Милан должен был назвать ему песню и исполнителя, а также грамматическую ошибку, которая раздражала Гюнтера в этом хите.
– Должно быть «когда появится смысл». «Будет иметь смысл» скопировано из американского, и языковые эстеты вроде тебя считают это плохим немецким.
Гюнтер хмыкнул, в очередной раз удовлетворенный энциклопедической памятью Милана, которую тот регулярно снабжал информацией – ему ее вслух читали Сири, Кортана, Алиса, Алекса и другие электронные помощники.
Пар от дыхания напомнил Милану о тумане, в котором он только что гнался за машиной с девочкой. Здесь, в Шмаргендорфе, туман уже рассеялся, зато стало заметно холоднее.
– Слишком поздно, – проворчал Гюнтер, глядя на свои часы.
– Die Arzte[6 - «Врачи» – немецкая панк-рок-группа. Имеется в виду их песня «Zu spat» («Слишком поздно»).], – пошутил Милан, прекрасно зная, что это уже не продолжение викторины. – 1984-й, их дебютный альбом «Дебил», Си-Би-Эс, Шалльплаттен ГмбХ.
– Говнюк, – отреагировал Гюнтер, но улыбнулся, что считалось редкостью. Из-за внешности вышибалы в ночном клубе Гюнтера часто недооценивали. Он получил ученую степень кандидата экономических наук и был не только помощником Халка, но и менеджером сети его компаний, о которой Милан знал только в общих чертах. Кроме дайнера, Ламперт якобы владел еще тремя закусочными, автозаправкой и маленьким отелем в Баварии, но казалось, что девяносто процентов своего времени он проводил в Шмаргендорфе, в полуподвальном помещении, служившим офисом ресторана. Конечно, если Гюнтер его куда-нибудь не вез. Потому что, помимо обязанностей бухгалтера и менеджера, «правая рука» Халка был также его шофером, организатором поездок и советником по безопасности.
Милан по сей день благодарил судьбу, что при попытке ограбления он наткнулся не на Гюнтера. Просто у того был доступ к сейфу и оружейному шкафу, и он вряд ли ограничился бы бейсбольной битой.
– Халк на месте? – спросил Милан, пытаясь протиснуться мимо Гюнтера.
Тот вытянул руку и притормозил Милана.
– Сегодня поминальная пятница, забыл?
Уже три года каждую пятницу директор приносил цветы на могилу своей жены, которую потерял в автокатастрофе. Как правило, в сопровождении Гюнтера. Возможно, тот как раз ждал шефа здесь снаружи, чтобы отвезти на Целендорфское кладбище на Онкель-Том-штрассе. Семейная могила Лампертов располагалась недалеко от могилы Геца Георге[7 - Немецкий актер.].
– Ты вообще знаешь, какого наказания заслуживает тот, кто называет босса Халком? – Резким рывком Гюнтер открыл дверь дайнера, едва не сорвав ее с петель, сделал псевдогалантное движение рукой внутрь ресторана, затем дьявольски улыбнулся и ответил на собственный вопрос: – Оно ожидает тебя внутри, Милан.
9
Четыре часа спустя
– Эй, у вас все в порядке?
Старик не шевелился уже минут тридцать. Возможно, он заснул, но в случае с пожилыми людьми в голову невольно закрадывалась нерадостная мысль, если они – с седыми растрепанными волосами, чуть сгорбившись и поникнув – сидели в дальнем углу ресторана. И не двигались.
Было уже полшестого, и ресторан словно вымер. «Мертвая фаза», как Халк называл переходное время между последними обеденными и первыми вечерними гостями. Гюнтер не преувеличил, когда назвал предстоящую работу «наказанием» для Милана. Отмечающие мальчишник гости оккупировали две трети ресторана, и их нисколько не заботило, что Милан был единственным официантом в дайнере. В любой другой день он бы проклял все на свете. Но сегодня даже не возражал, работа отвлекала его от позорно проваленного сеанса парной терапии, который, скорее всего, ставил точку в их с Андрой отношениях.
Лишь два часа, а также тридцать семь прохладительных напитков, двадцать четыре хот-дога, одиннадцать закусок начос, десять салатов и более двадцати порций ребрышек спустя у него появилась первая возможность передохнуть.
Халк понаблюдал за происходящим минут пятнадцать и, убедившись, что у Милана все под контролем, направился наружу к Гюнтеру. Как всегда молча и с насмешливой улыбкой на губах – он нацеплял ее каждый раз, когда Милан принимался рисовать гостей со значками, соответствующими их заказам. Кружок для гамбургера, черточка для стейка, Х для шейка. К счастью, на электронной кассе нужно было только выбрать картинку блюда, а затем отнести распечатанный чек на стол. Милан не проверял деньги. Он ждал, пока гости встанут и покинут ресторан, затем сортировал купюры и монеты по форме, размеру и цвету и убирал в кассу.
Когда было поспокойнее, как сейчас, он прилагал больше усилий и рисовал гостей по возможности детально. Обращал внимание на особые приметы – родинки, ямочки, шрамы от бритья или обкусанные ногти. Тогда и пар шел от горячей чашки кофе, и свет уличного фонаря падал через окно ресторана на столик номер 19, самое нелюбимое место в дайнере, потому что оно находилось рядом с туалетами. Тем не менее старик сел именно туда.
– Я могу принести вам что-то еще?
Посетитель не взглянул на Милана, хотя тот стоял прямо перед ним. Единственное, по чему Милан мог определить, что мужчина еще дышит, была ложка в его усыпанной старческими пятнами руке. Медленно и бесшумно он помешивал кофе в чашке, которую заказал полчаса назад и из которой еще не сделал ни глотка. Эта странная, немного пугающая картинка врезалась в фотографическую память Милана. Он знал, что должен будет нарисовать это позже, просто чтобы выкинуть из головы. Так же как он воспользовался последними десятью минутами спокойствия в дайнере, чтобы зарисовать эпизод на светофоре.
Благодаря своей способности сохранять воспоминания в виде картинок, ему удалось точно передать глаза девочки с блестящими, как ртуть, слезами в них. Он помнил каждый сгиб на листке с потрепанными краями, который она прижимала к стеклу, а также форму и начертание каждой отдельной, поспешно написанной буквы, которые он мог в точности воспроизвести, не понимая значения сообщения.
