Заметив торчащий из снега длинный меч-дао, Лю Линь тут же выдернул его и, тщательно рассмотрев, воскликнул:
– Это же тюркский дао!
– Здесь еще один дао! Тоже тюркский! – крикнул в ответ пристав.
Клинок погнулся в боях, лезвие покрывала запекшаяся кровь – вероятно, от сего меча полегло немало народу.
Неужели посольство и впрямь вырезали тюрки?! От одной только мысли об этом Лю Линь содрогнулся, но чем больше он думал, тем сильнее убеждался в вероятности такого исхода.
Каждый знал, что война между Великой Суй и Тюркским каганатом была лишь вопросом времени. Приграничные области, не смея ослаблять бдительность, пребывали в постоянной готовности к набегам. К тому же тюрки давно выказывали недовольство тем, что крошечный Хотан решил просить защиты у Суй. Теперь же хотанский посол погиб на суйских землях – хороший повод заставить хотанцев возненавидеть Великую Суй и подтолкнуть страны к вражде.
На месте Лю Линя так рассудил бы всякий; неудивительно, что и он пришел к такому выводу.
Все встало на свои места, дело, считай, что раскрыто, но спокойнее не становилось – одну головную боль тут же сменила другая: раз в окрестностях крутятся тюрки, кто знает, может, они уже и в город пробрались. А ведь скоро в Люгуне пройдут ежегодные торги палат Драгоценного Перезвона, куда соберутся со всей Поднебесной богатые и знатные бездельники да представители всех школ и учений, какие только есть на свете. А тут, как назло, убийство хотанского посла…
Исход был ясен как день: его обвинят в том, что пренебрег обязанностями, допустил вторжение тюрок и убийство хотанского посла на землях Великой Суй. Разве кому-то сойдет с рук такое?
От одной только мысли о том, что придется оставить нагретое место, у Лю Линя темнело в глазах, ноги подкашивались, а сам он готов был тотчас опуститься в бессилии прямо на снег.
Тем временем подчиненный столичного господина, юноша из рода Пэй, осмотрел изнутри перевернутую кибитку и выбрался наружу, держа в руках так называемый ларец восьми драгоценностей.
Подобные диковинки в последнее время уж больно пришлись по душе столичным жителям. Искусной работы ларец состоял из трех ящичков, разделенных перегородками на восемь частей. Хранили в нем, по обыкновению, румяна да белила, а также засахаренные фрукты и прочие лакомства. Замужние дамы полюбили эти ларцы за то, что их оказалось весьма удобно брать с собой в поездки: места они занимали немного и легко могли поместиться внутри кибитки. Женщины из высокопоставленных семей свои ларцы богато украшали: отделывали черепаховым агатом, осыпали самоцветами и нефритовыми бусинами. Так из полезного предмета обихода ларчики превратились в предмет роскоши, при помощи которого владелица могла пускать пыль в глаза.
Ларец в руках Пэй Цзинчжэ выглядел хоть и не столь богато, как те, что делали в столице, но и он был изготовлен искусным мастером: стенки из ценных пород дерева украшала резьба с изображениями танцовщиц в хотанских нарядах – в духе чужеземного государства. Все три ящичка тут же один за другим были вскрыты: в первом, самом верхнем, обнаружились сушеные персики и курага, в среднем – украшения для волос. Содержимое третьего отделения сперва ослепило всех своим блеском – даже Лю Линь, взяв себя в руки, тоже подошел посмотреть и, приглядевшись, понял, что это: внутри оказалась золотая фольга в форме цветов, рыб, бабочек, звезд и полумесяцев – девушки обычно крепили такие на лоб.
«Видно, в караване были женщины», – подумал Лю Линь.
Очевидно, что хотанский посол, будучи наследником знатного рода, не отправился бы с поручением в другую страну, не прихватив с собой парочку наложниц. Обычное дело. Как жаль, что все они погибли в пути, так и не узрев великолепие Дасина.
– Ищите женские тела! – тут же распорядился столичный господин.
Стоило ему отдать приказ, как все подданные один за другим спешились и послушно бросились на поиски, оставив бесценную шубу господина одиноко валяться прямо на снегу, от чего у Лю Линя разрывалось сердце. Мысленно поворчав, он собрался с духом и тоже взялся за поиски.
Кроме конной стражи в обозе насчитывалось четыре кибитки: в одной ехал сам хотанский посол, в другой везли припасы для путников, в третьей – дары для суйского императора. В последней, самой маленькой, должно быть, размещалась прислуга, потому что неподалеку от нее под снегом обнаружили два женских трупа. Бедняжки были мертвы уже давно; как и всем остальным, им перерезали горло.
Обе служанки оказались весьма миловидными, и Лю Линь подумал, что девушки наверняка служили хотанскому послу и в постели.
Тем временем столичный господин опустился на колени перед одним из тел, носом едва ли не утыкаясь в мертвую девушку, словно намеревался ее поцеловать. На его красивом профиле играли отсветы искрящегося на солнце снега – а совсем рядом чернело лицо убитой. От этого зрелища Лю Линю стало жутко.
Самого же господина перекосило от отвращения, но его тонкие губы едва не скользили по мертвой щеке, спускаясь все ниже и ниже, он даже распахнул пропитавшийся кровью ворот девушки. Точь-в-точь похотливый сластолюбец Дэнту Цзы! В конце концов даже невозмутимый юноша, сопровождавший столичного господина, слегка побледнел и не выдержал:
– Господин! – воскликнул он.
– Зачем кричишь? – усмехнулся тот, подойдя к другому женскому трупу и точно так же низко склонившись над ним. Нахмурившись, он довольно долго принюхивался к перерезанной шее служанки, а затем заговорил снова:
– Должна быть еще одна. Ищите.
Еще одна женщина? От этой мысли Лю Линь опешил.
– В кибитке чувствуются остатки какого-то аромата, – нетерпеливо пояснил господин, – но он отличается от запаха этих женщин. Значит, должна быть еще одна. Ищите!
Услышав приказ, все тут же принялись тщательно обыскивать округу. Всего было найдено двадцать одно тело, но, кроме двух служанок, других женщин среди мертвецов не обнаружили.
– Приберите здесь, и трупы пусть увезут, – приказал столичный господин Лю Линю.
И на этом все? Погиб ни много ни мало хотанский посол, князь Хотана наверняка пожелает разбирательств, а если уберут тела и снег растает, пропадут и все улики. И как же тогда вести расследование?
Лю Линь вновь застыл в замешательстве. Вопрос так и вертелся у него на языке, но он не смел его озвучить. Ничего не поделаешь, пришлось несколько раз многозначительно взглянуть на Пэй Цзинчжэ, поклониться ему, обхватив кулак одной руки ладонью другой, да подмигнуть для верности в немой просьбе.
Пэй Цзинчжэ вздохнул, поднял со снега шубу и, покорно приготовившись выслушивать брань от начальства, заговорил:
– Господин, получается, кибитки и лошадей оставить как есть?
– А что еще прикажешь с ними делать? – ответил тот вопросом на вопрос.
– Н-не следует ли з-забрать оружие и к-кибитки? – запинаясь, вмешался Лю Линь. – К-как улики? Нам понадобятся вещественные доказательства, когда Хотан потребует ответа.
– Кибитки забирать незачем, – отрезал господин. – Оружие взять можно.
Больше ничего объяснять он не стал, стремительно подошел к серой лошади, вскочил в седло, круто развернулся и взмахнул плетью. В мгновение ока всадник в белых одеяниях пропал из виду, оставив всех своих спутников лишь беспомощно переглядываться от недоумения.
Что и говорить, приставы маленького приграничного городка уступали своим столичным товарищам в подготовке, а служащим чертога Цзецзянь, чертога Явленных Мечей, они и в подметки не годились. Пэй Цзинчжэ пришлось задержаться: он разъяснил Лю Линю, что надобно сделать на месте происшествия и как привести его в порядок, отрядил людей доставить в город тела и оружие и лишь потом направился верхом обратно во дворик Осенних Гор.
Дворик Осенних Гор располагался в юго-восточной части города Люгун, меж водоемом и возвышенностью, другими словами, в исключительно благоприятном месте. То был настоящий островок спокойствия среди городской суеты. Супруга главы уезда Чжао происходила из местного богатого семейства, а дворик достался ей в качестве приданого. Ежегодно сразу после Праздника весны глава вместе со всеми домочадцами приезжал сюда пожить на первые дни нового года, сейчас же он велел слугам привести местечко в подобающий вид перед приездом гостя из столицы, дабы по прибытии тот смог сразу там разместиться. Кто знает, быть может, если обстановка придется столичному господину по душе, то он смягчится хотя бы к хозяину дворика Осенних Гор и не станет судить того чересчур строго?
Пэй Цзинчжэ здесь и впрямь очень нравилось, особенно сейчас, когда еще не до конца стаял снег, но на деревьях уже набухали почки. Дворик отличался необыкновенным изяществом, какого не встретишь даже в столице, а потому молодой человек приходил в превосходное расположение духа каждый раз, стоило ему переступить порог. Второй господин Фэн же, напротив, пребывал не в лучшем настроении, и Пэй Цзинчжэ знал это наверняка.
Под крышей на углу дома, тихо позвякивая, покачивался бронзовый колокольчик, а чуть дальше, прислонившись к колонне, сидел тот самый господин, что первым вскочил в седло и покинул место гибели посла. Вид у него был рассеянный, даже ленивый, однако пальцы тем временем будто сами по себе ловко скручивали листок почтовой бумаги и заталкивали его в бамбуковую трубку.
Увидев, что второй господин Фэн занят, Пэй Цзинчжэ невольно замедлил шаг, стараясь ступать бесшумно, однако незаметно проскользнуть не вышло – ресницы второго господина чуть дрогнули.
– Отправь кого-нибудь в Черчен навести справки – пусть выяснят, что за люди были с этим хотанским послом, – распорядился Фэн Сяо (именно так его звали), отдавая бамбуковую трубку Пэй Цзинчжэ.
Черчен располагался между Хотаном и Люгуном. Считалось, что этот город принадлежит Великой Суй, однако до сих пор столице не было до него никакого дела, ведь императора куда больше занимало противостояние с тюрками и борьба с Южной Чэнь. Все, кто направлялся с Центральной равнины в земли Западного края, неминуемо проходили через Черчен, и со временем он стал чем-то вроде ничейной земли, где останавливались путники и купцы со всего света. Чертог Явленных Мечей давно уже учредил там местное отделение, дабы собирать и передавать сведения.
Приняв бамбуковую трубку, Пэй Цзинчжэ не удержался от вопроса:
– Господин, у вас уже есть какие-то соображения касаемо дела?
Вместо ответа Фэн Сяо небрежно поднял какую-то казенную бумагу и бросил ее в сторону подчиненного.
Пэй Цзинчжэ поспешил поймать свиток, развернул его и обнаружил, что держит в руках изложенное на золотой фольге послание с подписью хотанского князя – то самое, которое посол должен был передать суйскому императору Ян Цзяню.
В послании недвусмысленно указывалось, кем был погибший посол: звали его Юйчи Цзиньу, князю он приходился племянником, а далее Хотан выражал Небесной династии свое глубочайшее уважение и восхищение и выказывал надежду на союз между двумя государствами, дабы совместно дать отпор Тюркскому каганату. Другими словами, хотанский князь желал помощи Великой Суй и стремился снискать ее расположения, но вместе с тем опасался, как бы та не поглотила Хотан, и потому держался настороже.
Изначально сие золотое послание предназначалось лишь для глаз суйского императора, но с гибелью хотанского посла сделалось одной из улик в расследовании и очутилось в руках второго господина Фэна и его подчиненного. Что странно, убили и самого Юйчи Цзиньу, и всю его свиту, но при этом как будто совсем ничего не похитили, и даже княжеское послание осталось внутри кибитки в целости и сохранности.
Дочитав, Пэй Цзинчжэ аккуратно свернул улику обратно:
– Господин, хотанский подданный погиб на землях императора. Во-первых, сие очерняет доброе имя Великой Суй и подрывает ее величие, а во-вторых, может рассорить два государства, что, кажется, весьма выгодно тюркам.
Приподняв брови, Фэн Сяо ответил:
– Предположим, они действительно тайно вторглись на земли Великой Суй, чтобы убить посла, но зачем тогда пользоваться тюркскими дао? Не лучше ли взять мечи, распространенные на Центральной равнине? Так они бы не оставили ни малейшей зацепки, а мертвые, как известно, не болтают.
Пэй Цзинчжэ задумчиво почесал подбородок:
– Тюрки всегда отличались грубостью и заносчивостью, подобная наглость с их стороны не удивительна. К тому же сейчас Тюркский каганат точит зуб на Центральную равнину, вот-вот разгорится война. Быть может, они просто уверены в своей безнаказанности? Считают, что даже если мы и поймем, кто виноват, то все равно ничего им не сделаем?
– Ты не заметил, не пропало ли что-нибудь ценное из обоза? – поинтересовался вдруг Фэн Сяо.
Юноша задумался: самым ценным было княжеское послание, но оно никуда не делось. Что же еще могло пропасть? Хотанский посол ехал ко двору иноземного государя, вез с собой дары, но и те все как будто на месте…
Пэй Цзинчжэ осенило.
– Опись даров! – выпалил он. – В княжеском послании нет описи даров!
Фэн Сяо одобрительно хмыкнул, как будто убедившись, что подчиненный не совсем безнадежен. Юноша давно уже привык к тяжелому нраву второго господина, потому неожиданная похвала ему весьма польстила. Приободрившись, он с еще большим пылом поспешил продолжить:
– Уж не потому ли убийца забрал опись даров? Наверняка украл что-то и не желал, чтобы мы о том прознали! Тогда нам остается только направить запрос хотанскому князю, и все тут же станет ясно, не правда ли?
– Противник многое может предпринять за то время, пока гонец путешествует туда и обратно, – произнес Фэн Сяо. – Принеси-ка сюда ларец восьми драгоценностей.
Пэй Цзинчжэ повиновался. Вскоре он вернулся и один за другим вытащил все три ящичка.
– Кое-чего не хватает, – сказал Фэн Сяо.
Пэй Цзинчжэ растерялся и снова посмотрел на содержимое ларца. На первый взгляд, все было на месте. Тем не менее юноша понимал: если скажет, что думает, его наверняка побранят, а потому заранее покаялся:
– Сей ничтожный глуп и непонятлив, прошу, господин, просветите меня.
Фэн Сяо не стал дразнить его любопытство и просто ответил:
– Нет ни румян, ни белил.
Пэй Цзинчжэ служил самому второму господину чертога Явленных Мечей, а потому дураком не был. Поразмыслив, он тут же сообразил, что к чему:
– В ларце остались украшения из фольги, – начал он, – а значит, и прочие принадлежности должны быть, румяна с белилами в том числе. Однако запахи внутри кибитки и на телах служанок не совпадают, а значит, в обозе ехала еще одна женщина, скорее всего, любимая наложница Юйчи Цзиньу. Неужели убийца ее похитил? Тоже вряд ли – в ларце полный порядок, никто не ворошил его содержимое, а значит, румяна с белилами забрали спокойно, никуда не торопясь…
Он вздрогнул, пораженный внезапной догадкой:
– Неужто убийца и есть пропавшая женщина?!
Фэн Сяо одернул рукав:
– Вряд ли убийца она сама, но наверняка как-то с ним связана. Несмотря на то, что злоумышленник воспользовался тюркским дао, сам он едва ли тюрок. Ступай и займись расследованием. Отчитаешься не позднее третьего дня.
– Слушаюсь, – склонил голову Пэй Цзинчжэ.
* * *
Три дня – совсем не много, но и не мало. Если с утра до вечера только и делать, что спать да маяться от безделья, то они покажутся вечностью, но, если есть чем заняться, – пролетят в мгновение ока.
Пэй Цзинчжэ хорошо знал нрав Фэн Сяо: если тот дал срок в три дня, значит, это ровно три дня и ни одним большим часом дольше, а потому, получив приказ, сразу же взялся за дело. Дабы как можно скорее разузнать обстановку, он отправил почтового голубя в отделение в Черчене, но вместе с тем послал туда и гонца, велев тому поспешить. Птица по дороге пропала без вести, вероятно, угодив в песчаную бурю, так что предусмотрительность Пэй Цзинчжэ оказалась не напрасной. К вечеру третьего дня с ответом вернулся гонец.
– Докладывай, – распорядился Фэн Сяо, даже не взглянув из-под полуприкрытых век на бумаги, что Пэй Цзинчжэ почтительно протянул ему обеими руками.
– Несколько лет назад Юйчи Цзиньу уже посещал Центральную равнину. В Люгуне он познакомился с девушкой из добропорядочной семьи Цинь. Красота ее поразила его в самое сердце, он был настойчив и, добившись наконец ее расположения, взял красавицу в наложницы к себе в Хотан. По слухам, Цинь-ши снискала у него особую благосклонность, а потому, отправляясь вновь на Центральную равнину ко двору императора, Юйчи Цзиньу взял ее с собой. Должно быть, пропавшая женщина из погибшего посольского каравана и есть Цинь-ши.
– И это все? – поинтересовался Фэн Сяо.
– Я уже направил людей в Тогон разузнать о ее привычках, – продолжил Пэй Цзинчжэ. – Однако дорога туда дальняя, быстро вести не придут. Впрочем, кое-что вашему верному слуге уже удалось выяснить. Она была круглой сиротой, жила у тетки по отцу. Когда племянница уехала с Юйчи Цзиньу, оставшееся семейство тоже вскорости покинуло Люгун. По рассказам прежних соседей, Цинь-ши ревностно исповедовала буддизм и даосизм, до замужества часто ходила в городской храм Нефритового Будды и в обитель Пурпурной Зари. В первый и пятнадцатый день каждого месяца она отправлялась туда, дабы лично воскурить благовония.
Фэн Сяо наконец соизволил открыть глаза и тихо хмыкнул:
– Столько пустого наговорил и только под конец сообщил что-то полезное!
– Ваш покорный слуга лишь излагает все по порядку! – с обидой заметил Пэй Цзинчжэ. – И даже уже направил людей проверить и храм Нефритового Будды, и обитель Пурпурной Зари. Надобно отметить, что сей храм – самый роскошный в городе, верующих всегда много, и благовония там курятся беспрестанно, а вот даосская обитель вызывает вопросы: она уже давно пребывает в запустении, обычно там и десятка прихожан не набиралось, и непонятно, отчего Цинь-ши ходила возжигать благовония именно туда. Отчего не выбрала более оживленное место?
Он ненадолго умолк, но завидев, что Фэн Сяо не собирается ничего говорить, продолжил:
– Еще подозрительнее вот что: два месяца назад в обители Пурпурной Зари объявился новый настоятель, и она сразу вновь обрела известность. Поговаривают, там теперь в совершенстве владеют искусством врачевания, а новый настоятель славится добродетельностью и великодушием. Ходят слухи, что божества, которым поклоняются в обители, всегда откликаются на мольбы верующих и часто творят чудеса.
– Как зовут нового настоятеля? – спросил Фэн Сяо. – Откуда он?
– Фамилия его Цуй, – выпалил Пэй Цзинчжэ. – Называют его Цуй Нехочуха, Цуй Не-хочу-никуда-идти или Цуй Буцюй. Говорят, что прежде он был бродячим даосом, более ничего покамест выяснить не удалось.
Бродячий даос Цуй Не-хочу-никуда-идти. Куда он не хочет идти, почему не хочет? Поднебесная столь велика, неужели есть места, куда кому-то ход закрыт?
– Цуй Буцюй, значит, – Фэн Сяо покрутил странное имя на языке, и уголки его губ чуть приподнялись в улыбке. – А это любопытно.
003
Обитель Пурпурной Зари находилась в северо-западной части Люгуна, как раз напротив дворика Осенних Гор. Построили ее еще при прежней династии, и после смерти прошлого настоятеля почти все монахи разбрелись кто куда. С годами обитель все больше приходила в упадок: прихожан становилось все меньше, а горожане помоложе и вовсе не знали о ее существовании.
Но с появлением нового настоятеля все переменилось.
Третьего дня третьего месяца, в Праздник божества Северного Неба, иначе известного под именем императора Сюаньу, в обители Пурпурной Зари яблоку негде было упасть: казалось, здесь собралась добрая половина жителей Люгуна. Внутри толпились прихожане с палочками благовоний в руках, а у ворот загодя собрались уличные торговцы с закусками и свежими фруктами.
А ведь еще пару месяцев назад никому и в голову не могло прийти, что почти заброшенная обитель наполнится толпами паломников и вновь оживет, словно засохшее дерево, чудом распустившееся по весне. Правду сказать, здесь мало что поменялось: разве что подлатали протекавшую крышу да выкорчевали бурьян, однако теперь повсюду курились благовония, разливался аромат сандала, и простым людям казалось, что дух святости и благочестия в обители куда сильнее, чем прежде.
Как говорят в народе, горы славны не высотой, а живущими там бессмертными, озера – не глубиной, а обитающими в них драконами. Так и обитель Пурпурной Зари славилась теперь новым настоятелем.
Чжан-ши крепко сжимала в руках палочку благовоний, только что зажженную от стоящей на алтаре лампады, и с трудом пробиралась вперед через людское море – к курильнице посреди двора, дабы, оставив там благовония, помолиться о благополучии семьи в наступившем году и попросить гадальную бирку (вот бы получить толкование от самого настоятеля!..). Народу было – не протолкнуться, но она и не думала отступать, напротив – лишь досадовала на себя за то, что проснулась поздно: вдруг тем самым она прогневала божество?
Не прошло и половины большого часа, как она, наконец добравшись до цели, помолилась и оставила возле курильницы благовония и пожертвования. Солнце, уже успевшее забраться высоко в небо, плавило румяна и белила Чжан-ши. Кругом гудели людские голоса: такие же, как она, паломники по-прежнему толпились в обители, то и дело ненароком толкая друг друга. Никто и не думал расходиться – прихожан охватило торжественное ликование, словно все они выполняли некий священный долг.
Семья Чжан-ши жила в восточной части города; муж ее держал две лавки с тканями, и потому считались они людьми зажиточными. Супруги жили душа в душу, и одно только омрачало их счастье. Когда наконец родился их первый и единственный сын, супруги уже были в средних летах и нарадоваться не могли на ребенка, но спустя два месяца малыш вдруг тяжело заболел и едва не умер. Не помогли ни лекари, ни благовония, сожженные в славном храме Нефритового Будды, что в центре Люгуна. И тут до родителей дошел слух, что в обители Пурпурной Зари появился новый настоятель, весьма сведущий в искусстве врачевания. Поговаривали даже, что воскурение благовоний в той обители обладает чудотворными свойствами, а все прочитанные там молитвы исполняются. Отчаяние Чжан-ши было столь велико, что она готова была ухватиться за любую надежду, а потому несчастная тотчас отправилась в обитель и стала молить о помощи. Нежданно-негаданно мальчик и впрямь выздоровел. С тех пор Чжан-ши перестала каждый месяц оставлять пожертвования в храме Нефритового Будды и все деньги относила в обитель Пурпурной Зари.
