Поразмыслив, Пэй Цзинчжэ заговорил:
– Вы полагаете, что управа Левой Луны тоже направила своих людей, дабы те втайне наблюдали за людом из вольницы-цзянху, что собрался на торги палат Драгоценного Перезвона? Но если он и впрямь один из них, то почему бы не признаться, зная, что мы из чертога Явленных Мечей?
– Вероятно, в прошлом Цинь Мяоюй действительно что-то связывало с обителью Пурпурной Зари, – рассуждал вслух Фэн Сяо, – однако этот человек явился в город всего два месяца тому назад, а с тех пор, как Цинь-ши покинула Люгун, минуло четыре года, если не больше. Я не думаю, что он имеет хоть какое-то отношение к нашему делу, но примечательно, что как раз около двух месяцев назад императорский двор принял окончательное решение выступить против тюрок.
– Значит, вы с самого начала хотели лишь вызнать, кто он таков? – осенило Пэй Цзинчжэ. – Но если он и вправду из управы Левой Луны, разве мы не наживем себе врагов?
Пусть управа Левой Луны и чертог Явленных Мечей дружбы никогда не водили, но, как ни крути, и те, и другие были правительственными чиновниками. А теперь вышло так, что свой своего не признал – нехорошо получится, ежели отношения из-за этого обострятся. Тем более благодаря их особому положению связь со столицей удавалось поддерживать без перебоев даже в такой глуши: ничего не скроешь.
Но Фэн Сяо не разделял опасений подчиненного.
– Врагов так врагов, – невозмутимо откликнулся он. – Меня и так многие терпеть не могут, одним ненавистником больше, одним меньше – какая разница? Думаешь, им не хочется опередить нас в расследовании убийства посла, дабы все заслуги достались им?
В новую столицу, Дасин, император со всеми чиновниками перебрался совсем недавно – сразу после того, как город заселили простые жители. Дело в том, что прежняя столица уже нескольким поколениям жителей казалась слишком тесной, а улочки ее – слишком узкими. К тому же в дожди ил забивал стоки, и город затапливало. Потому заняв трон, Ян Цзянь тотчас повелел возвести недалеко от старой столицы новую. Не прошло и двух лет, как строительство завершилось. Император Суй, однако, на этом не остановился: объявил всеобщее помилование и по просьбе подданных начал скупать рукописи, оказавшиеся в разных уголках страны в смутные времена, и после создал государственное собрание книг, дабы древние труды не канули в небытие и сохранились для потомков.
Все его деяния были исполнены добродетели и свидетельствовали о том, что правитель новой династии – поистине просвещенный государь. Теперь же Ян Цзянь вознамерился пойти войной на тюрок и окончательно усмирить волнения на севере. Никто не смел усомниться в его решимости. Три министерства и шесть ведомств тотчас погрузились в хлопоты, чертог Явленных Мечей и управа Левой Луны также получили соответствующие приказы. Все силы были брошены на разработку плана военных действий, ведь тот, кто проявит себя в предстоящем походе лучше остальных, удостоится наибольших почестей. А управа Левой Луны всегда стремилась опередить во всем чертог Явленных Мечей: разумеется, о том, чтобы упустить столь замечательную возможность над ним возвыситься, не могло быть и речи!
Цуй Буцюй закашлялся во сне.
Пэй Цзинчжэ бросил взгляд на больного. Прежде ему и в голову бы не пришло, что тот может оказаться кем-то из управы Левой Луны, а потому судьба несчастного его не слишком-то заботила, но теперь юноша невольно проникся сочувствием.
– В таком случае вашему подчиненному следует вывести яд из тела монаха? – уточнил он.
От такого вопроса Фэн Сяо аж в лице изменился – на нем явственно читалось: «Какой же ты дурак!» Впрочем, вслух он этого не сказал:
– Зачем же выводить яд? Он упорно не сознавался, чем сам вынудил меня прибегнуть к благовонию Безысходности. Что бы этот даос ни рассказывал о себе – помни: он лжет. Не позволяй водить себя за нос. Покамест здесь, в Люгуне, мое слово – закон.
Уголок рта Пэй Цзинчжэ беспокойно дернулся.
Иной раз он забывал, что второй господин не отличается добросердечием, и хорошим человеком его при всем желании не назвать – но тот умел об этом напомнить.
* * *
Фэн Сяо и Пэй Цзинчжэ беззастенчиво обсуждали Цуй Буцюя прямо у его постели – а того мучили кошмарные сновидения.
Впереди – длинная дорога. Она казалась бесконечной, и по обеим сторонам то и дело вырастали колючие кустарники. Они тянулись к щиколоткам и крепко опутывали ноги. Цуй Буцюй упрямо продолжал путь и голыми руками вырывал колючие побеги. Из ладоней вовсю струилась алая кровь, но стеблей меньше не становилось: один сменялся другим, снова и снова. Шипы вонзались в плоть, с каждым движением проникая все глубже, каждый шаг отдавался в голове пульсирующей болью. Однако Цуй Буцюй ничем не выказывал своих страданий и продолжал вырывать колючие стебли, словно и вовсе ничего не чувствовал.
С самого детства он отличался упорством – уж если решал что сделать, то всегда осуществлял задуманное, какую бы цену ни приходилось заплатить. Сколько бы трудностей ни ждало на пути – ничто не могло его остановить. Вот и сейчас он вознамерился во что бы то ни стало узнать, что ждет его в конце пути, и какие-то колючки не могли этому помешать.
Взмах, другой – и стебли наконец рассеялись прахом. Но не успел Цуй Буцюй даже взглянуть на свои окровавленные руки, как перед ним вдруг вырос дом.
То была старая усадьба, чья история насчитывала несколько сотен лет.
До Великой Суй северные земли не знали покоя и много раз переходили из рук в руки. Однако род, владевший этим домом, неизменно оставался на месте. То был большой род, подобный ветвистому древу, потомки его были многочисленны, и обладал он такой силой, с которой жители Поднебесной не могли не считаться.
Двери были заперты, но на крыльце стояли двое: один – седовласый старик, величественный, строгий и суровый, другой – молодой мужчина с короткими усами и бородкой, как раз в том возрасте, когда молодые люди обычно становятся самостоятельными. На руках он держал спеленутого ребенка и обращался к старику с просьбой:
«Отец, дайте ему имя!»
«Зови как знаешь – хоть А-Да, Старшим, хоть А-Эром, Вторым», – холодно ответствовал старик.
«Неужели он не заслужил хоть немного снисхождения? – молил сын. – Ведь мальчик остался совсем один!»
«Он такой хилый, боюсь, ему и нескольких лет не прожить. Зачем ему имя?» – упорствовал отец.
«Даже если и так, разве о нем не будут потом вспоминать?»
Старик фыркнул: «Да кто о нем вспомнит? Он же круглый сирота».
«Я», – не сдавался молодой человек.
Долго они спорили, и в конце концов старик сдался:
«Видишь под ногами у меня каменные ступени – так пусть зовется Цзе – ступень. Одна ступенька служит опорой тысячам людей, скромное имя пойдет ему во благо».
«Но родословная…»
«Он недостоин», – отрезал старик.
«Он недостоин».
Короткая четкая фраза прорвалась сквозь густой туман мыслей и чувств, клубящихся в голове Цуй Буцюя. Годы перемен приглушили звук голоса, но в нем по-прежнему чувствовалась непререкаемая сила. Старик, подобно прогнившим насквозь балкам старой усадьбы, давно изжил свое, но отстраняться от дел упорно не желал, держался за свое положение и жаждал вершить чужие судьбы.
«Одна ступенька служит опорой тысячам людей, скромное имя пойдет ему во благо».
Цуй Буцюй вдруг холодно рассмеялся, и хохот его потревожил старика с молодым мужчиной – те обернулись было на звук, но их тотчас окутал туман и унес куда-то прочь.
Все поглотила тьма.
Под напускным спокойствием монаха скрывалась бездонная пропасть, пугающая неизвестностью, однако после всего, что ему довелось повидать прежде, она больше совсем не страшила его.
Грудь пронзила острая боль, к горлу подступила кровь – не выдержав, он закашлялся, ощутив во рту дурной привкус мокроты.
И тогда он наконец очнулся.
Веки его распухли, а глаза болели и слезились даже от слабого света. Цуй Буцюй долго всматривался, прежде чем смог разглядеть над собой полупрозрачный полог.
Вдруг перед ним появилось чье-то необыкновенно красивое лицо.
– Вы, проснулись, – произнес Фэн Сяо, глядя на него сверху вниз. – Как самочувствие?
Отвечать не хотелось, и Цуй Буцюй снова сомкнул веки, намереваясь отдохнуть.
Однако второго господина это не остановило – он невозмутимо продолжил:
– К вам пока что не будут применять благовоние Безысходности, но яд выведен не до конца, и через два дня вы снова ощутите его влияние. Если будете паинькой и станете во всем меня слушаться, я подумаю о том, чтобы помочь вам полностью очиститься от яда. Что скажете?
Цуй Буцюй медленно открыл глаза и хрипло спросил:
– А у меня есть выбор?
– Нет, – сообщил Фэн Сяо.
«Зачем вообще тогда спрашивал?» – подумал Цуй Буцюй и раздраженно закатил глаза.
Фэн Сяо сделал вид, будто не заметил чужого недовольства, и повторил:
– Что скажете?
– Боевыми искусствами я не владею, так что ничем помочь не смогу, – ответил Цуй Буцюй.
– Разве вы не из Стеклянного дворца, что на горе Фанчжан? – посмеиваясь, заметил Фэн Сяо. – Мне доводилось слышать, будто выходцы оттуда не только знают все порядки, каноны и предания боевых искусств, но и знакомы с уважаемыми в цзянху мастерами. Мне как раз нужен человек, который помог бы мне понять, кто из них явился на торги.
– Хорошо, – немного помолчав, согласился Цуй Буцюй. – Но у меня есть требование.
– О том, чтобы сразу обезвредить яд, даже не думайте просить, – предупредил Фэн Сяо.
Цуй Буцюй зашелся кашлем, но наконец сумел выговорить:
– Я хочу пить и есть. Мерзавец, ты мне даже воды не дал, а хочешь, чтобы я на тебя работал?!
Спустя некоторое время Цуй Буцюй сверлил взглядом миску рисового отвара и блюдечко с солеными овощами. Трудно было не заметить, что сохранять спокойное выражение лица ему было крайне непросто.
Сидевший рядом Фэн Сяо «заботливо» подбодрил:
– Кушайте. Что же вы не едите?
– Сей ничтожный даос – ваш узник и всецело в ваших руках, – процедил Цуй Буцюй, – но вы ведь еще и желаете, чтобы я сослужил вам службу. Я тяжело болен, мне нездоровится, а вы предлагаете мне есть вот это?
– А чем плоха эта еда? – удивился Фэн Сяо. – Вы ведь и сами знаете, что сейчас слишком слабы и тяжелую пищу не усвоите. Стоит съесть что-то сытное – и завтра опять окажетесь прикованы к постели.
– Я не прошу изысканных яств и редких даров гор и морей, – отрезал Цуй Буцюй. – Всего лишь овощную похлебку. Уж овощная-то похлебка наверняка найдется?
– Прошу извинить, мы слишком бедны, такого у нас никак не водится, – язвительно ответил Фэн Сяо.
Цуй Буцюй лишился дара речи. Ему страшно хотелось опрокинуть рисовый бульон прямо на голову насмешнику, а потом размазать соленья по его лицу, прямо-таки просившему трепки.
Фэн Сяо хоть и не умел читать мысли, но был уверен, что ничего хорошего настоятель о нем не думает. Торопиться было некуда, уходить он не собирался, да к тому же его забавляло то, как даос терпеливо скрывал свои истинные чувства. Словно нарочно стремясь вывести Цуй Буцюя из себя, второй господин бродил взад-вперед по комнате, то и дело подходил к окну взглянуть на цветы, брал полистать книги с полок – и все лишь бы не упустить момент, когда Цуй Буцюй наконец не выдержит, хлопнет ладонью по столу, встанет и во всеуслышание громко объявит, что и впрямь служит в управе Левой Луны.
Но даос не спешил гневаться, а лишь молча поднял миску обеими руками и покорно принялся пить рисовый отвар, не забыв сперва положить в него соленые овощи.
Фэн Сяо чувствовал, что не ошибся. Этот настоятель Цуй отнюдь не отличался смиренным нравом: выдавал себя за ни в чем не повинного простолюдина, но обиды терпеть явно не привык. А уж чего второй господин точно никак не ожидал, так это того, что за болезненным обликом даоса скрывается железная воля – столь сильная, что даже благовоние Безысходности не смогло развязать ему язык. Такому человеку найдется место в управе Левой Луны, даже если он и не владеет боевыми искусствами.
Чем дальше, тем Фэн Сяо становилось любопытнее.
Монах Цуй ел медленно, тщательно пережевывая пищу: на то, чтобы покончить с миской отвара, у него ушло больше половины большого часа. Фэн Сяо, впрочем, не торопил его и спокойно ожидал рядом. Наконец настоятель опустил миску на стол и отложил в сторону палочки для еды:
– Ваше превосходительство, осмелюсь спросить: чем я могу вам служить?
– Ни к чему церемониться, – заметил Фэн Сяо. – Я ведь уже сообщил вам свое имя. В семье я второй по счету, так что можете звать меня просто Фэн-эром, Вторым Фэном, или Эр-ланом, вторым господином.
Цуй Буцюй ничего не ответил на его слова и продолжил:
– Я прибыл в Люгун во втором месяце, и кое-что слышать мне доводилось. В преддверии торгов нежданно-негаданно убили хотанского посла. Вы хотите, чтобы я вам помог, – тогда сообщите мне сперва все обстоятельства случившегося.
– Само собой разумеется, – улыбнулся Фэн Сяо.
Хотанский посланник был убит за городом ночью, во время метели, погибший караван обнаружили проезжавшие мимо купцы, которые поспешно вернулись обратно в Люгун и сообщили о страшной находке властям. Все это Пэй Цзинчжэ с согласия второго господина – тот утвердительно кивнул – рассказал Цуй Буцюю. Не утаил он и того, что обнаружилось при осмотре тел, излагая обстоятельства дела во всех подробностях.
Монах внимательно его выслушал и, когда юноша умолк, спросил:
– Вы наводили справки про аромат цветов сливы из кибитки?
– Наводили, – Пэй Цзинчжэ невольно взглянул на Фэн Сяо. Юноша с удивлением обнаружил, что эти двое и впрямь мыслили совершенно одинаково: господин в свое время тоже счел, что именно этот запах – одна из главных зацепок, вот только на деле она ни к чему их не привела.
– Мы опросили всех торговцев, что держат в городе ароматические лавки, а также досмотрели все имеющиеся у них ароматы, но так и не нашли того, что был в кибитке. Тот запах…
Пэй Цзинчжэ на миг задумался, как бы поточнее его описать, и в конце концов выпалил:
– …Немного напоминает благовоние Безысходности. Если вы хоть раз его вдыхали – ни с чем не перепутаете.
Едва юноша закрыл рот, как понял, что ляпнул лишнего – он же сам не так давно пытал Цуй Буцюя этим благовонием, а теперь, получается, щедро посыпал солью свежую рану.
Но даос даже бровью не повел, лишь кивнул, кашлянул пару раз и не стал больше ничего спрашивать.
010
Пусть непоколебимая воля и помогла Цуй Буцюю вынести пытку благовонием Безысходности, тело его все равно пострадало: здоровье настоятеля и без того было не столь крепко, а теперь, как говорят в народе, мало было снега, еще и мороз ударил. Проснувшись на следующий день, он коснулся лба: тот как огнем пылал. Медленно выдохнув, Цуй Буцюй убедился, что и дыхание его было жарким. К подобным обострениям болезни он давно привык, но сие отнюдь не означало, что они ему нравились. Кому захочется вечно страдать от недуга? Но если излечиться нет возможности, остается лишь привыкнуть.
У изголовья он нашел чистую одежду и даже теплый плащ: должно быть, это Пэй Цзинчжэ позаботился, Фэн Сяо едва ли задумался бы о таких пустяках. Цуй Буцюй не стал мешкать, переоделся, закутался посильнее, тщательно умылся – воду заблаговременно принесли в комнату – и размеренным шагом направился к выходу.
Фэн Сяо уже ждал его на улице и, вконец потеряв терпение, велел Пэй Цзинчжэ поторопить монаха. Юноша тоже поначалу решил, что Цуй Буцюй чересчур уж медлителен, но, увидев, что настоятель еще бледнее, чем был вчера, к тому же заходится кашлем, зажав рот кулаком, Пэй Цзинчжэ смутился, и тон его сделался чуть более миролюбивым.
– Одежда вам подошла, настоятель Цуй?
– Прекрасно подошла, благодарю, – ответил тот.
– Сегодня завтракать мы будем не в усадьбе, – с улыбкой сообщил Пэй Цзинчжэ. – Господин сказал, мы отправимся куда-то в город.
