Обострялась и проблема крепостного права. Причем юридически оно оставалось весьма неопределенным. Изначально, с 1592 г., оно подразумевало только запрет для крестьян уходить от одного землевладельца к другому. Такой порядок узаконило Соборное Уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. Но оно лишь прикрепило крестьян к хозяйству! Согласно Соборному Уложению, у крестьян запрещалось отбирать землю и имущество, запрещалось продавать их – «крещеных людей никому продавати не велено» [28]. Розничной торговли крестьянами не было и при Петре I. Но в 1724 г., он ввел «подушную» подать. С крепостных ее собирал помещик и платил государству по количеству «душ». Отсюда утверждалось представление, что это его собственность. А при Петре II знать увлеклась моделями Польши, дворянство стало «шляхетством» и перенимало отношение к «хлопам», а у поляков оно было жестким. Но внедрялось это без всяких законов, «явочным порядком».
Первый законодательный акт появился как раз при Елизавете. В 1746 г. указ Сената ограничил право владеть крепостными только дворянством: «Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям и крепостным, и написанным ко купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и крепостных без земель и с землями покупать во всем государстве запретить» [29, с. 523–528]. Из текста видно, что крепостными успели обзавестись купцы, простонародье, казаки, слуги и даже крепостные. Такую собственность признавали незаконной, отбирали. Но если богатые казаки получили офицерские чины, стали дворянами, право иметь крепостных сохраняли. Среди купцов исключение допускалось для владельцев предприятий.
А Елизавета постоянно увеличивала число закрепощенных людей. Развивая промышленность, приписывала государственных крестьян к строящимся заводам и фабрикам. В 1755 г. она официально передала заводских крестьян хозяевам предприятий, приравняв их к крепостным. Казенные деревни с крестьянами становились и наградой. Денег в казне не наскребешь, а земли и люди – пожалуйста. Этим тоже пользовались приближенные.
Но как обращаться с крепостными, ни один закон не оговаривал. Дворяне в поисках денег продавали деревни с крестьянами, проигрывали в карты, вносили в залог кредиторам или в первых российских банках. Хотя все же подразумевалось, что крепостной привязан к той или иной «вотчине». Переходил от одного барина к другому вместе с ней. Впрочем, это нарушалось – из крепостных набирали дворовых, слуг, отрывая от родных деревень. А их можно было отдать в наем, подарить, продать. Нигде не регламентировались обязанности крепостных, не ограничивались телесные наказания. Хозяева только не имели прав лишать их жизни.
Но сказывались и разорительные стандарты «елизаветинской» жизни, неуплата жалованья чиновникам и офицерам – помещики старались выжимать из крестьян по максимуму. Бунты по деревням, как и среди заводских крестьян, были весьма частым явлением. Крепостные убегали, собирались в банды разбойников. В Севском уезде по лесам орудовало целое «партизанское соединение», 3 тыс. человек с 6 пушками. И регулярным войскам справиться с ним не удавалось. Для подавления работников полотняной и бумажной фабрики под Малоярославцем понадобилось три полка. Пытаясь оздоровить ситуацию, государыня и Сенат привлекли дворян. В 1760 г. дали помещикам право самим ссылать буйных крестьян в Сибирь. Это учитывалось как сдача рекрутов. В общем, пытались «убить двух зайцев» – очистить деревню от потенциальных бунтовщиков, и для освоения Сибири люди были нужны. Хотя были и дворяне, искавшие заработков на «большой дороге», грабили с шайками из собственных дворовых.
С простым народом Елизавету в какой-то мере роднила православная вера. Она была горячей и искренней. В трудных ситуациях царица просила и ждала подсказки свыше, сохраняла почти детскую веру в чудеса. Екатерина вспоминала: «У нее была такая привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце».
Церковные службы государыня знала назубок, сама пела в церковном хоре. Без колебаний бросала бал в разгар веселья, уезжая к заутрене. Совершала пешие паломничества из Москвы в Троице-Сергиев, Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский монастыри. Из Петербурга – в Тихвинский. Церковь Елизавета курировала лично и сделала для нее очень много. Освободила ее хозяйства и монастыри от постоя солдат, от всевозможных повинностей. Даже отменила запреты прежних государей, в том числе собственного отца, на покупку и принятие в дар монастырями новых земель и деревень. Утвердила все старые дарственные и сама щедро жаловала вотчины. В 1744 г. упразднила петровскую Коллегию экономии, ведавшую церковными и монастырскими владениями, собирая с них часть доходов в казну. Управление ими передала напрямую Синоду.
Троице-Сергиев монастырь она возвела в статус лавры. Повелела строить там великолепную колокольню, самую высокую в России – 88 м. Заботами императрицы реконструировались древние храмы, палаты монастыря. Елизавета мечтала и сама где-нибудь в гипотетическом будущем передать бремя власти наследнику, завершить земные дни в монашеской тишине. В Петербурге на месте своего старенького девичьего дворца она основала Воскресенский Новодевичий монастырь. Растрелли заложил там величественный Воскресенский собор.
Только благодаря персональной настойчивости императрицы, мобилизовавшей церковное начальство, был совершен колоссальный труд по подготовке и первому в России печатному изданию полной церковнославянской Библии – и именно она, Елизаветинская Библия с незначительными уточнениями до сих пор используется в богослужениях Русской Церкви. Государыня ревностно поддержала миссионерскую деятельность по крещению иноверцев. А защиту православия и подданных от чуждых влияний считала своим прямым долгом.
В 1742 г. она дословно повторила так и не выполненный указ своей матери Екатерины I о высылке из России всех иудеев, кроме тех, кто «кто захочет быть в Христианской вере Греческого вероисповедания». Состоятельные евреи всполошились. Не жалея взяток, подключили сенаторов, правительство, вельмож. Императрицу засыпали ходатайствами о возможных убытках. Но она была непреклонна, 16 декабря 1743 г. наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли» [30, с. 727–728; 31, с. 311].
Елизавета выкорчевала страшную секту хлыстов, угнездившуюся в ряде монастырей Москвы, распространявшуюся по провинции, – со свальными оргиями, ритуальным убийством младенцев. Следствие продолжалось 7 лет, розыски и аресты охватили 72 населенных пункта в 8 губерниях. Предводителей били кнутом, отправили пожизненно на каторгу, прочих сектантов в «дальние монастыри», «в тяжкую работу», в ссылки. Уцелевшие разбежались кто куда, и больше в столь опасных масштабах секта не возрождалась. Императрица поставила и преграду на пути западного вольнодумства. Утвердила доклады Синода со списком «богопротивных книг», запретив их хождение в России. Ввела духовную цензуру, вменив в обязанности Синода просматривать привозную иностранную литературу [32].
Тем не менее, и духовные достижения императрицы вязли в перекосах. «Богопротивные книги» запрещали, а Иван Шувалов убедил государыню, что безбожник Вольтер – гений. Царица приняла его почетным членом российской Академии наук, за высокую плату заказала ему историю своего отца, и Вольтер оказался недоступен для духовной цензуры. Благоволение императрицы распустило некоторых архиереев. У них творились не меньшие злоупотребления, чем у мирских начальников. А разросшаяся монастырская собственность управлялась отвратительно. По инициативе рьяных митрополитов и епископов ужесточились преследования старообрядцев, вызвав конфликты, бегство за границу. Впрочем, и для раскольников, и для иудеев при Елизавете было надежное средство избежать неприятностей – взятки.
А в Поволжье, Казанском крае, на Урале, в Сибири столь же рьяные архиереи, стараясь отличиться, отбросили запреты прежних государей принуждать к смене веры мусульман и язычников. Начали крестить насильно, вводить ограничения для иноверцев. За переход в православие людей освобождали от уголовных наказаний, от уплаты податей, перекладывая их на некрещеных. Это привело к мятежам. Усмиряли войсками, в наказание сносили мечети (в Казанском крае 418 из 518).
Сенат осуждал подобные действия, потом присоединился и Синод, принял постановление «О необращении иноверцев насилием к православной церкви». Но даже это не действовало, авторы кампании умели показать себя борцами за веру перед самой государыней. Наконец, полыхнуло мощное восстание в Башкирии. Лишь тогда здравомыслящие администраторы и духовенство сумели доказать Елизавете пагубность «перегибов». Она издала манифест к татарам и другим народам Поволжья и Урала. Призвала их на помощь против мятежников, отменила указы, ущемлявшие ислам, было вновь разрешено строительство мечетей. А воинствующих архиереев отозвали в русские епархии, где никаких иноверцев не было. Мусульмане оценили перемену, присоединились не к башкирам, а к войскам императрицы, и восстание было подавлено [33]. В общем, состояние страны было совсем не блестящим. А в мире уже начиналась новая и очень большая война…
Глава 9
Семилетняя война
В мировой погоне за колониями лидировала Франция. Она контролировала большую часть Индии, многочисленные острова, области в Африке и Южной Америке, половину Северной: ее владения пролегли широкой полосой через весь материк от Канады до устья Миссисипи и Мексиканского залива. Англичане поглядывали на эти приобретения с завистью, их американские колонии были значительно меньше, жались к атлантическому побережью. Но они были лучше освоены, гуще заселены. В 1754 г. разгорелся конфликт из-за спорных районов. Одолевали французы, у них были лучше отношения с индейцами.
Англия стала перебрасывать туда войска, и в Европе запахло войной между ними. Активизировалась дипломатия Австрии, Пруссии, России. Но Бестужев оказался в плену прежней политической расстановки. Был уверен, что Пруссия ради собственных захватов выступит на стороне Франции, Австрия – на стороне Англии, и России надо быть с ними. Возобновил переговоры с британцами о союзе и субсидиях.
Хотя расклад сил очень изменился. После прошлых войн во Франции стали осознавать – борьба с Австрией за влияние на германские княжества тупиковая. Зато возвысилась алчная Пруссия, угрожала поглотить те же германские княжества, нацеливалась на Польшу – зону интересов как французов, так и австрийцев. А в Вене перемены оценил новый канцлер Кауниц. Забросил удочки в Версаль, завязались тайные переговоры о союзе.
Однако и в России группировка Шуваловых и Воронцовых тянулась к альянсу с Францией. Снова увидеть против себя русские корпуса Людовику и его министрам очень не хотелось, они ответили. В Петербурге появился их неофициальный эмиссар Дуглас. Наводил связи через Воронцова. Это опять осуществлялось в секрете от канцлера. Шуваловы, подрывая его влияние, даже переманили от него личного секретаря Волкова, знавшего все секреты Бестужева.
Ну а Фридрих и впрямь разохотился ловить жирную рыбку. Взвешивал, чью сторону принять выгоднее. Зондировал почву во Франции, и… к нему обратилась Англия. Для нее-то главными были колонии. Туда ведь и французы направляли войска. Следовало отвлечь их на континенте. Без разницы, чьими силами. Поэтому Англия обсуждала договор с русскими. Но и Пруссия ей отлично подходила, пусть заварит кашу покруче. Заодно это позволяло обезопасить британский Ганновер. Планам завоеваний Фридриха Лондон ничуть не препятствовал, готов был щедро платить. А деньги – это войска.
Войны с несколькими противниками прусский король не боялся. Располагая выученной и мобильной армией, мог быстро перебрасывать ее на разные направления, бить неприятелей по очереди. И России он не боялся. Зная о переговорах Бестужева с Англией, надеялся, что Лондон удержит русских от войны с Пруссией. Но если и не удержит, Фридрих от своих агентов, дипломатов отлично представлял недостатки нашей армии. Боевые ее качества оценивал крайне низко, прусская военная машина должна была шутя раздавить ее.
Фридрих брал в расчет и плачевное состояние финансов России, ее внутренний разлад. Был совсем не против, если наша страна вообще обвалится в смуту. Осенью 1755 г. в Малороссии поймали шпиона из Пруссии Ивана Зубарева – в селениях раскольников он агитировал к восстанию в пользу узника Ивана Антоновича. На допросах в Тайной канцелярии Зубарев сообщил, что в Пруссии им занимались фельдмаршал Левальд, генерал Манштейн, устроили ему встречи с генералом Фридрихом Брауншвейгским (дядей Ивана Антоновича) и самим королем, якобы присвоившим ему чин полковника. Он должен был подготовить бунт раскольников, а дальше ехать в Холмогоры, организовать побег Антону Ульриху и его сыну-императору.
Петергоф, загородная резиденция русских императоров
Мы не знаем, что в показаниях Зубарева было правдой, а что он приврал. Но лица назывались реальные, перечислялись те, с кем он общался в России. Поджечь в нашей стране пороховую бочку было вполне в интересах Фридриха. В январе 1756 г., царица погнала в Холмогоры гонцов с приказом: усилить охрану Антона Ульриха с семейством, а Ивана Антоновича перевела в Шлиссельбург. В эту крепость запретили впускать кого бы то ни было без письменного документа от Тайной канцелярии. И отношения Елизаветы к Фридриху история с Зубаревым совсем не улучшила.
20 февраля 1756 г. она ратифицировала конвенцию с Англией. Британцы выделяли 500 тыс. фунтов, Россия выставляла в поддержку им 70 тыс. солдат. И Бестужев, и государыня пребывали в уверенности, что они потребуются против Пруссии. Но всего через два дня, 22 февраля, Уильямс вдруг явился к Бестужеву со срочной депешей из Лондона. Англия вступила в союз с Фридрихом. Это был гром среди ясного неба. Вся система Бестужева в одночасье рухнула. Пруссия усиливалась вливаниями британского золота. А русских англичане низводили на роль купленных наемников, драться с французами.
По некоторым известиям, императрица в гневе порвала только что подписанный ею договор с британцами. А Бестужев после такого страшнейшего дипломатического прокола фактически капитулировал. Сам предложил для выработки политики создать коллективный орган, Конференцию при высочайшем дворе. Елизавета согласилась. В состав Конференции, кроме канцлера, вошли высшие чины армии и флота, наследник Петр, другие вельможи. Тон задавал уже не Бестужев, а Шуваловы с Воронцовыми. И самым весомым оказывалось мнение Ивана Шувалова, который сам в Конференции не состоял и официального голоса не имел.
Но следом открылись другие сюрпризы. Австрия заключила союз с Францией. Предложила России совместную войну с Фридрихом, даже расписала вознаграждение: Вена вернет себе Силезию, а царица может забрать Восточную Пруссию, чтобы обменять ее у Польши на Правобережную Украину или другие православные области. В Петербурге снова появились французские дипломаты с личными письмами императрице от Людовика XV. От Конференции полетели приказы войскам – выдвигаться в Прибалтику. Командовать армией был назначен фельдмаршал Степан Апраксин, друг Бестужева. Никаких заслуг он не имел, был больше вельможей, чем военачальником. Но о солдатах заботился, те его очень любили.
Хотя теперь завязались новые переговоры с Марией Терезией и Людовиком – о субсидиях для наших войск. Причем Франция оставалась совсем не другом России. Не отменяла прежние планы душить ее «Восточным барьером» из Турции, Польши и Швеции. Послы Людовика в Константинополе, Варшаве, Стокгольме продолжали возбуждать против России и турок, и поляков со шведами. В Петербурге выражали недоумение, а французское правительство успокаивало – дескать, нельзя же сразу развернуть машину, десятилетиями работавшую против вас.
Согласования затягивались, а война уже загромыхала вовсю. Англия выпустила на океанские коммуникации стаи каперов, перехватывая французские суда. И Фридрих поднял 200 тыс. солдат, его подпирала 50-тысячная армия союзного Ганновера. 29 августа 1756 г. он ворвался в Саксонию, вообще нейтральную, к схватке не готовившуюся. Занял столицу Дрезден. Окруженная саксонская армия сдалась, и Фридрих влил 18 тыс. солдат в собственные полки.
Вступила в сражения Австрия, безуспешно пытаясь вручить саксонцев. Елизавета, возмущенная очередным «мироломством», тоже объявила войну – ведь и Саксония была нашей союзницей. Но прусский король четко рассчитал, что по осени русские на него не пойдут. Рассчитывал он и на Швецию. Там сестра Фридриха Луиза Ульрика рвалась поддержать брата. Но ей мешала парламентская демократия, и королева готовила переворот – передать полную власть мужу, отобрав ее у риксдага и риксрода. Не удалось, ее сторонников разоблачили, одних казнили, других заточили по тюрьмам.
Адольфу Фредрику с королевой пришлось униженно каяться перед парламентом, отрекаться от друзей. У них даже сына Густава отобрали на воспитание государства, запретив родителям вмешиваться. А риксроду предоставили полномочия утверждать документы вообще без короля, если он против. В попытке переворота винили Пруссию, и воспользовались французы. Дали шведам денег и поманили, что они могут возвратить часть Померании, которую Пруссия отняла у них еще при Петре I.
Вместо того, чтобы отвлечь Россию новым фронтом, Швеция присоединилась к противникам Фридриха. Однако в нашей стране обозначился новый фактор. 47-летняя Елизавета подорвала здоровье в бессонных ночах и излишествах. Летом 1756 г. ее состояние резко ухудшилось. Начались боли, отеки, головокружения, частые обмороки. Тут уж переполошилась вся российская верхушка. Воронцовы исподтишка стали переориентироваться на наследника – благо, его фавориткой была воспитанница вице-канцлера и дочь «большого кармана». Но опорой Шуваловых был брат-фаворит. Не станет Елизаветы – и все… Чтобы сохранить положение, они обсуждали план: возвести на престол не Петра, а его сына Павла. Отца или обоих родителей выслать за границу, а Шуваловы при ребенке-императоре станут полновластными временщиками.
Бестужев тоже не ждал от Петра ничего путного для России и для себя. Канцлер сделал ставку не на него, а на Екатерину. Считал, что на трон надо сажать Павла, но при регентстве матери. А он, Бестужев, станет при ней главным советником. В ожидании смерти государыни образовались сразу два заговора. Канцлер увидел в великой княгине «характер в высшей степени твердый и решительный». Вместе с Бестужевым она искала соглядатаев при Шуваловых, готовила меры противодействия. Поддержку они нашли в лице Уильямса. Россия с Англией не воевала, сохраняла дипломатические отношения. Секретарь посла Понятовский оставался фаворитом Екатерины (и связным). Великая княгиня попросила у англичан ссуду в 10 тыс. фунтов, Лондон ее одобрил.
Что ж, и Екатерина оказывала послу ценные услуги, регулярно извещала о состоянии императрицы (а эти данные были строго секретными). Но Уильямс стал для нее и советником, доверенным другом. Сохранились письма к нему, где великая княгиня сообщала о планах действий, если Шуваловы захотят перехватить власть: «Пусть даже захотят нас удалить или связать нам руки – это должно совершиться в 2–3 часа, одни они этого сделать не смогут, а нет почти ни одного офицера, который не был бы подготовлен, и если только я не упущу необходимых предосторожностей, чтобы быть предупрежденной своевременно, это будет уже моя вина, если над нами восторжествуют».
«Я занята теперь тем, что набираю, устраиваю и подготовляю все, что необходимо для события, которого вы желаете, в голове у меня хаос интриг и переговоров». Настрой у нее был очень решительный. Ссылаясь на недавние события в Швеции, она писала англичанину: «Вина будет на моей стороне, если возьмут верх над нами. Но будьте убеждены, что я не сыграю спокойной и слабой роли шведского короля, и что я буду царствовать или погибну!» [41, с. 25–27] Хотя Елизавета все-таки не умерла. К ней возвращалась работоспособность. Замыслы Шуваловых отпали сами собой. Соответственно, и замыслы Екатерины – остался лишь ценный опыт организации заговора. И… запавшее в душу острое чувство: «царствовать или погибнуть!»
Тем временем наконец-то согласовали союзные договоры. Австрия вдобавок подняла «Священную Римскую империю» – россыпь мелких германских государств. Их надеялась прибрать под влияние наступавшая с запада Франция, она нацелилась и на британский Ганновер, а австрийцы ей за участие в войне пообещали принадлежавшую Габсбургам Бельгию. Фридриха обкладывали со всех сторон. Он пробовал расколоть противников, с кем-нибудь замириться. Через англичан закидывал удочки Елизавете, пытался перекупить Воронцова. Тайно переслал письмо и Екатерине – не может ли она остановить или притормозить вторжение русской армии? Или хотя бы разузнать и сообщить о планах. Однако великая княгиня переняла примерно такие же принципы, как у Бестужева – поддерживать лишь такую дружбу с иностранцами, которая не принесет ущерба России. Считала ее уже своей страной и от сомнительной роли шпионки уклонилась.
Но Бестужев теперь стал врагом и для французского, австрийского послов, поскольку не порвал с Англией. И Екатерина тоже. А военные секреты Фридрих вскоре стал получать от ее мужа, регулярно посещавшего заседания Конференции, где обсуждались планы. Бывший наставник Петра Штелин писал: «Обо всем, что происходило на войне, получал его высочество, не знаю откуда, очень подробные известия с прусской стороны и если по временам в петербургских газетах появлялись реляции в честь и пользу русскому и австрийскому оружию, то он обыкновенно смеялся и говорил: „Все это ложь: мои известия говорят совсем другое“» [35, с. 93].
Предвидя смену власти, к Петру переметнулся от Шуваловых бывший секретарь Бестужева Волков, стал любимцем наследника – а он возглавлял секретариат Конференции, делал копии секретных протоколов и решений, доставляя их Петру и осуществляя пересылки с Пруссией [36, 37]. А великий князь, как всегда, не умел держать язык за зубами, прилюдно заявлял: «Король прусский великий волшебник, он всегда знает заранее наши планы кампании. Не правда ли, Волков?» – и подмигивал подручному. Почему же его не пресекли? Но… гофмаршалом «молодого двора» был Александр Шувалов, глава Тайной канцелярии. Он тоже предвидел смену власти. Стоило ли ему цепляться за братьев? Нет, и он исподволь перекинулся к Петру. Вот и гасилась опасная информация, не доходила до императрицы.
В мае 1757 г. на врага выступила армия Апраксина. Вместо «бумажных» 100 тыс. штыков и сабель у него собралось 70–80 тыс., из 250 орудий большинство старых (новейших, шуваловских, было лишь 30). Командующий позаботился заготовить громадные обозы провианта, фуража. После осады был взят Мемель (Клайпеда).
Но у Екатерины лето связалось даже и не с войной, а со скандалами. О ее связи с Понятовским чуть ли не последним узнал муж. Летом «молодой двор» переехал в Петергоф. Петру доложили, что поляк мелькает там, и он поручил Брокдорфу уличить жену. Караул голштинцев поймал Понятовского, только что покинувшего спальню Екатерины. Изрядно запугал разговорами, что надо бы просто прикончить проникшего на закрытую территорию «злоумышленника». Привел к Петру. На вопросы, спал ли он с великой княгиней, Понятовский все отрицал, и его, помурыжив, отпустили.
Екатерина решила замять дело через Воронцову, подмаслила ее драгоценными подарками. Петр согласился, назначил встречу для примирения. Понятовский на всякий случай взял с собой Льва Нарышкина и Ксаверия Браницкого. А наследник встретил их чуть ли не с объятиями: «Ну не безумец ли ты? Что стоило своевременно признаться?.. Никакой чепухи бы не было. Раз мы теперь добрые друзья, здесь явно кого-то не хватает!» Ринулся в спальню жены, поднял ее из постели. Она успела лишь что-то накинуть на себя, натянуть чулки – и в неглиже, без туфель, муж притащил ее к собравшейся компании. Болтал, смеялся. Вот, мол, чего стесняться и прятаться? Он с Воронцовой, жена с Понятовским [38].
Пили, шутили, куролесили до четырех утра. Вроде бы конфликт разрулился. Но в Екатерине осталось глубокое разочарование Понятовским. Польский рыцарь оказался трусом и тряпкой. Позволил прилюдно унизить ее, выставить полуодетую посмешищем. И любовь их низвел до балагана в угоду Петру, подыграл с радостью, что так все обошлось. Их встречи продолжались, Екатерина была уже беременной от Понятовского. Но и балаган продолжался. Теперь встречались без утайки, с мужем и Воронцовой. Выслушивали дурачества Петра, пока он, нагрузившись спиртным, не объявлял: «Ну, дети мои, больше мы вам не нужны», удаляясь с фавориткой. Эти вечеринки искренним чувствам никак не способствовали, любовь гасла.
Но на Понятовского ополчились и французы. Секретарь английского посла, в Польше один из лидеров «русской партии». Такой любовник великой княгини дипломатов Людовика никак не устраивал. Строились планы заменить его своей креатурой. Посол в Петербурге Лопиталь распускал про поляка самые нелестные слухи. Подключил Воронцова, Шуваловых, и Понятовскому прозрачно указали – покинуть Россию.
Однако уехал он ненадолго. Или вообще не уезжал, сказавшись больным. Уильямс обратился к британским дипломатам в Варшаве. Они обработали Августа III, как выгодно будет для Саксонии иметь при русском дворе представителя-фаворита. Тому идея понравилась и… Понятовский получил официальную аккредитацию послом Саксонии в Петербурге. Но задним числом спохватился и французский министр иностранных дел Берни. Его подчиненные разлучили без пяти минут царицу с фаворитом! Нет, не надо с ней ссориться. Лопиталь получил приказ поддержать назначение нового посла, прекратить подкопы под него.
Глава 10
А была ли «измена»?
Армия Апраксина еле тащилась через Литву. Тормозили ее многокилометровые обозы, страшная жара. Реки пересыхали, вода портилась, тысячи солдат страдали животами. Бестужев, будучи другом командующего, подгонял его, писал о недовольстве императрицы. Хотя Фридрих русских не опасался. Бил австрийцев, а в Восточной Пруссии остались 30 тыс. солдат фельдмаршала Левальда и 10 тыс. ополченцев. В победе король был уверен, заранее расписал Левальду инструкцию: разгромив русских, он должен начать переговоры о мире. Условия предложить легкие, Пруссия заберет себе несколько областей, даже не российских, а польских.
У Апраксина границу Пруссии пересекло 55 тыс. бойцов. Остальные лежали больными, отстали с обозами на переправах у Немана. Утром 19 августа Левальд умело подловил русских у деревни Гросс-Егерсдорф. Наши колонны растянулись на узкой дороге через чащобы. А когда авангарды вышли из леса, на них неожиданно обрушились все силы пруссаков. Русские дрались отчаянно. Но их обтекали с флангов, расстреливали из пушек. А сзади, на тесной лесной дороге, царил полный хаос. Ее забили телеги, орудия, отступившие подразделения.
Спас положение молодой генерал Петр Румянцев. Сделал то, чему не учили ни в одной европейской армии. Воевали-то сомкнутым строем, ротными и батальонными каре. А Румянцев с несколькими полками, застрявшими в хвосте армии, ломанул без дороги – через чащобу, всей массой, как получится. Продрались через бурелом и врезали врагам в открытый фланг – они же со стороны леса атак не ждали. Державшиеся войска тоже воодушевились, наподдали. Неприятелей загнали под огонь их собственных батарей, они побежали. Пять часов свирепой схватки обернулись победой!
Битва у Гросс-Егерсдорфа
Пруссаков двинулись преследовать, но они откатились в Кенигсберг и применили тактику «выжженной земли» – уничтожали селения, запасы продовольствия, фуража, «оставляя повсюду знаки крайнего и беспримерного свирепства над собственными своими подданными и лишая своих последних пропитания» (потом свалили на русских). А у наших воинов припасы иссякли, они голодали. И после жары залили дожди, превратив дороги в болото.
27 августа Апраксин созвал военный совет. От болезней и в битве погибло 12 тыс. солдат, 15 тыс. лежали больными и ранеными, катастрофически не хватало лошадей [46, с. 325]. Под стенами Кенигсберга, где засели все силы Левальда, наши голодные и больные войска просто вымерли бы. Мнение было единым: отступать к отставшим обозам, к своим границам. Даже возвращаться было тяжко – в грязи, под дождями. Из-за падежа лошадей пришлось жечь телеги, заклепать и бросить часть старых громоздких пушек. Но в Петербург об отходе Апраксин не доложил. Отлично представил – Конференция запретит ему отступать, и для армии это станет концом. Командующий спас ее, взял ответственность на себя.
А в русской столице 28 августа узнали о победе. Праздновали, ликовали. Елизавета устроила торжественный прием всех сановников и иностранных послов. Ждали новых известий – о взятии Кенигсберга. Но 8 сентября государственную верхушку тряхануло так, что даже о войне забыли. В Царском Селе на Рождество Пресвятой Богородицы царица вышла из церкви и потеряла сознание. Ее даже сочли умершей, долго не могли привести в чувство. И снова закутилась возня у Шуваловых, Воронцовых. Большинство вельмож теперь перекрашивалось угождать Петру.
Екатерина в дни кризиса оказалась беременной. И Понятовский как раз был в отъезде, между выдворением и назначением послом Саксонии. Тем не менее, в доме Кирилла Разумовского Екатерина тайно встретилась с Бестужевым, оговорить план действий. Хорошо изучив царицу, она была уверена: если даже Елизавета придет в сознание, то не передаст престол Павлу в обход отца. Если же Шуваловы сами предпримут такую попытку, это уже будет переворот, бороться можно на законных основаниях.
Бестужев тоже скорректировал свои проекты. Идею царя-ребенка и регентши отбросил. Это опять же было бы переворотом с неизбежным противодействием и сомнительным успехом. Канцлер полагал, что императором должен стать все же Петр, но чисто номинальным. Жену надо провозгласить соправительницей, а Бестужев станет ее опорой и обеспечит реальную власть – для этого канцлера надо назначить подполковником в четырех гвардейских полках (полковником в них был государь) и президентом трех коллегий, иностранных дел, военной и адмиралтейской. В воспоминаниях Екатерина отмечала, что считала его претензии чрезмерными (почти диктатор!). Но не спорила. Пусть старается, а там видно будет.
Хотя до реализации опять не дошло, Елизавета стала поправляться. И тут-то, 13 сентября, после двухнедельного молчания, Апраксин прислал ошеломляющее донесение. Он вовсе не осаждает Кенигсберг, а отступает, спасая армию. Что тут началось! После победы – и вдруг отступление! Елизавета была в ярости, фельдмаршал опозорил ее перед всей Европой. Расшумелись – Фридриха отлупили, а обернулось позорищем. Встревожился Бестужев. Он-то рассчитывал на друга Апраксина в случае схватки за власть. Написал ему, какую бурю вызвал эдакий поворот. Требовал остановиться, снова перейти в наступление. Попросил о том же написать Екатерину – как бы подтверждая от «молодого двора». Но было уже поздно. Измотанная армия откатывалась обратно.
Императрица запросила генерала Фермора, что происходит. У него отношения с Апраксиным были натянутые, но и он подтвердил: решение отступать было единственно верным, «дожди и великие грязи, лошади в полную худобу пришли… и валиться начали», «люди большей частью в великой слабости». Невзирая на такие свидетельства, Конференция отстранила Апраксина от командования, предписала сдать дела Фермору и выехать в Петербург для разбирательства.
Очевидно, дело вскоре рассосалось бы. Причины были объективные, проверить факты – и все встало бы на места. Апраксину можно было поставить в вину лишь формальное самоуправство, 15-дневную задержку с докладами. Сама Елизавета уже переключилась на другие заботы. А Екатерина и подавно. Она готовилась рожать. 9 декабря на свет появилась дочка. Великая княгиня хотела подольститься к государыне, назвать Елизаветой. Но та почему-то воспротивилась. Назвала Анной, в честь сестры, матери Петра. Девочку так же, как и Павла, забрала у родителей. Муж почти наверняка знал, что дочка от Понятовского, тем не менее признал ее своей. Приказал праздновать рождение и в своем дворце, и даже в Голштинии. Праздновал и весь Петербург…
Однако над головами и матери, и Апраксина с Бестужевым уже сгущались тучи. Дело в том, что у союзников дела на фронтах обстояли очень неважно. Действовали они вразнобой, не согласованно, чем и пользовался Фридрих. Когда русские покинули Пруссию, Левальд со своими войсками вступил в Померанию – крепко отлупил шведскую армию, загнал в Штральзунд и блокировал там. А сам Фридрих под Росбахом вдребезги расколотил вдвое превосходившую его французско-германскую армию маршала Субиза. Потом стремительным маршем повернул на австрийского главнокомандующего Карла Лотарингского. У него сил было втрое больше. Но прусский король появился нежданно, с ходу кинулся на него под Лейтеном и разнес подчистую, захватил 134 орудия и 21 тыс. пленных.
В Париже и Вене силились оправдать собственные провалы. И «крайней» сделали… Россию. Ну а как же, если бы Апраксин не отступил после победы, то и Левальд не повернул бы на шведов. А Фридриху пришлось бы перенацеливать силы на восток, Австрия и Франция не сели бы в лужу. А почему отступил? Объяснение реальными трудностями союзников не устраивало. Родилась версия об «измене». Дескать, Апраксин узнал про болезнь императрицы, а наследник – поклонник Фридриха, вот и повернул назад. Кстати, это было абсолютной чепухой. Решение об отступлении было принято не Апраксиным, а коллегиально, военным советом, 27 августа – за 13 дней до приступа у Елизаветы.
Но на такие нестыковки внимания не обращалось. В Петербурге роль следователей взяли на себя послы Франции и Австрии, Лопиталь и Эстергази. Увидели возможность заодно и свалить ненавистного им Бестужева, зная о его дружбе с Апраксиным. Причем измена-то в столице действительно была – в лице наследника! Однако он в качестве цели для удара не годился. Завтра станет царем, и обвинение аукнется на отношениях с Францией и Австрией. Да и отступление с ним связать не получалось – Апраксина он презирал, никаких контактов не поддерживал. Зато контакты были у Екатерины! Близкой к Бестужеву, к Уильямсу.
Эстергази, наоборот, привлек Петра в союзники. К замыслу «потопить» канцлера с энтузиазмом подключились и Шуваловы с Воронцовыми. А наследнику растолковали, что это отличный шанс избавиться от супруги, упечь ее в монастырь и жениться на любимой Воронцовой. Эстергази взял на себя и вывести обвинение на официальный уровень. Испросил аудиенцию у императрицы и «раскрыл ей глаза» на домыслы союзников и сплетников. Мол, Бестужев и Екатерина дали знать Апраксину о приступе Елизаветы – потребовали срочно вести армию к Петербургу, чтобы была под рукой для их замыслов. Добавил единственный факт, который сумел разузнать, что имеет точные сведения о переписке великой княгини с Апраксиным.
Попал он в точку. Елизавета всегда боялась заговоров. Ее не могла не возмутить и информация, что кто-то ждал ее смерти, готовился. Апраксин как раз ехал в Петербург, и в Нарве его задержали. При обыске изъяли письма Екатерины и Бестужева. Для допроса в Нарву приехал Александр Шувалов, хотя ничего крамольного не выявил. И все-таки фельдмаршала оставили под арестом. А он даже не понимал, в чем его обвиняют. Писал государыне: за отступление высказались все генералы, в том числе сменивший его Фермор, потому что надо было сохранить армию. От потрясения у Апраксина случился инсульт, отнялась нога. Но его лишь перевели под караулом в имение «Три руки» под Петербургом. Теперь ему предназначалась роль то ли свидетеля, то ли обвиняемого в деле о заговоре Бестужева и Екатерины.
Правоту Апраксина подтвердили не только его слова, но и ход боевых действий. Армия-то отступила недалеко. Пополнилась, привела себя в порядок. В те самые дни, когда бывшего командующего арестовали, она по зимнему пути снова двинулась в Пруссию. И на самом-то деле оказалось, что лопухнулись не русские, а Фридрих! Загипнотизировал сам себя бравыми донесениями и восторгами берлинских газет о «позорном бегстве» русских. Услал армию Левальда в Померанию – а те же самые «бежавшие» русские были тут как тут! Останавливать их было некому. Без боя занимали города. Из Кенигсберга Левальд успел вывезти только казну и военные запасы, 10 января 1758 г. город капитулировал. Нового командующего Фермора Елизавета назначила генерал– губернатором новой Прусской губернии. 30 января она послала в Кенигсберг и гражданского губернатора, своего давнего доверенного Корфа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
