Сообщила канцлеру, «что она с супругом своим всю ночь занимается экзерсициею ружьем, что они стоят попеременно у дверей, что ей это занятие весьма наскучило, да и руки и плечи у нее болят от ружья». Просила «сделать ей благодеяние, уговорить великого князя… чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерсиции» – а доложить императрице она не смеет, «страшась тем прогневать ее величество» [21, с. 79]. Вроде бы пожаловалась на частную неприятность – но раскрыла, чем супруги занимаются по ночам. Можно ли зачать детей ружейной муштрой?
Что ж, Бестужев вовсе не был персональным врагом Екатерины. Старался лишь в международных интригах соблюсти государственные интересы. А обращение оценил правильно: великая княгиня просится под его покровительство. Курируя «молодой двор», он и сам знал гораздо больше, чем царица, зашоренная предвзятой любовью к племяннику. Уже видел, что Петр – сам по себе проблема и для России, и лично для канцлера. Для Бестужева обозначилась и угроза со стороны Шуваловых. При таком раскладе альянс с великой княгиней был очень важным. Пока ее фигура значила слишком мало. Но она являлась будущей императрицей. И можно было придать ей больший вес. Бестужев пошел на сближение. А ему подчинялись надзиратели при «молодом дворе». Режим содержания Екатерины заметно ослабел…
Глава 7
Продолжить династию!
Уроков из недавней войны Франция так и не извлекла. Ее политика вернулась в традиционное русло. Бороться с Австрией, оттягивая под свое влияние итальянские и германские государства. В колониях соперничать с Англией. А Россию максимально ослабить любыми средствами. Для этого французская дипломатия активно подстрекала Турцию. В Польше покупала сенаторов и панов, усиливая там «французскую» партию. В шведском парламенте финансировала воинственную «партию шляп» с идеями реванша над русскими. А в 1751 г. в Стокгольме любекский Адольф Фредрик занял престол умершего короля, и новая прусская королева активно поддержала ту же линию, зазвучали агрессивные призывы.
В такой обстановке Бестужев видел единственно правильным опираться на союзы с Австрией и Англией. Перед Елизаветой авторитетно называл это «системой Петра». Что являлось подтасовкой, Петр гибко и неоднократно менял дипломатические ориентиры. Однако канцлер опять потерял монополию на международные дела, его оттирали от императрицы соперники.
Петр Шувалов стал теперь неофициальным главой правительства, задавал тон в Сенате. Энергичный, умный, инициативный, с недюжинной деловой хваткой. Но и крайне честолюбивый, алчный. Все его проекты так или иначе оборачивались сказочными барышами для автора – денежная реформа, учреждение первых в России банков. Он вводил монополии на те или иные товары и промыслы, отдавая их на откуп частным лицам – самому Шувалову или его клевретам. Развернул приватизацию металлургических заводов Урала, и лучшие хапнул сам, ухитрившись не заплатить ни копейки. В короткие сроки он стал богатейшим человеком России. Иногда привлекал в компаньоны брата Александра – начальника Тайной канцелярии. Попробуй-ка поспорь.
А фаворит, Иван Шувалов, был совсем не похожим на братьев. За материальными благами не гнался (они и так сыпались на любимца государыни). Его влекло высокое искусство, идеи французского «просвещения». Утонченный «петиметр», изысканный щеголь, он стал неофициальным «министром культуры». Под его эгидой создавались Московский университет, Императорский театр, Академия художеств. Он стал и покровителем масонов. Все его выдвиженцы были из «вольных каменщиков». А идеалом для подражания Иван Шувалов видел Францию, тянулся к ней.
Никаких полномочий в международных делах он не имел. Но привлек вице-канцлера Михаила Воронцова. Выручил его из опального положения, вернул расположение императрицы. К группировке пристроился и брат вице-канцлера Роман Воронцов, такой же хапуга, как Петр Шувалов, но размахом меньше и без творческой выдумки, его прозвали «Роман – большой карман». Однако «просвещение» и он уважал, среди российских масонов имел ранг «великого магистра».
В противовес Бестужеву эта группировка стала забрасывать удочки для сближения с Францией. Дипломатические отношения с ней оставались разорванными, однако предпринимались неофициальные шаги через купцов, банкиров, придворных. Причем от канцлера эти связи скрывались. Его даже начали нарочито ущемлять – например, «забывали» прислать приглашения на те или иные придворные торжества.
Но особняком и от «австрийского», и от «французского» курса очутился наследник с его почитанием Пруссии и неприязнью ко всему русскому. А помалкивать он так и не научился, да и не считал нужным. Узнав, что его дядя стал шведским королем, сокрушался: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа».
Екатерина с мужем Петром Федоровичем
О его высказываниях расходилась молва, и прусский посол доносил Фридриху: «Русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже и в том случае, если б она естественно перешла к нему по смерти императрицы» [22, с. 390]. Кое-что доходило до Елизаветы, она устраивала племяннику выволочки. Но он с детских лет, с палки Брюммера, отчаянно трусил, когда его ругают. Лгал и изворачивался, наивно и неумело, еще больше раздражая императрицу. Хотя с Петром, в отличие от Екатерины, государыня все же сдерживалась. Цеплялась за надежды, что исправится. Другого-то наследника у нее не было.
Но и у него потомства не было – а со свадьбы миновало 6 лет! Между тем 23-летняя Екатерина расцвела красотой и здоровьем, сверкала на балах, в ней открывали умную и интересную собеседницу. Были и такие кавалеры, кто влюблялся в нее. Одним из них стал младший брат бывшего фаворита Кирилл Разумовский. Императрица обласкала его, отправила для образования за границу. По возвращении женила на богатейшей Екатерине Нарышкиной (собственной троюродной сестре). Поставила президентом Академии наук и гетманом Малороссии – выполнив просьбы казачьих начальников об автономии. Екатерина крепко запала ему в душу. Он «подружился» с наследником. Когда «молодой двор» находился в Ораниенбауме, Разумовский каждый день скакал верхом 60 верст – только бы увидеть великую княгиню. Но чувств своих так и не открыл, понимая опасность, в первую очередь для нее.
Однако и Бестужев был зубром в придворных интригах. У него были свои люди в окружении Елизаветы. Через них, по капельке, императрице внушали сомнения: а точно ли в бесплодии виновата Екатерина? А если нет? Постепенно подвели к идее: ради продолжения династии надо попробовать крайний вариант. Имелся и прецедент: ходили упорные слухи, что старшему брату Петра I, больному царю Ивану, «помог» в продолжении рода стольник Юшков, откуда и пошла ветвь Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны. Государыня далеко не сразу, но решилась.
Около 1752 г. при дворе наследника появились два молодых аристократа, Сергей Салтыков и Лев Нарышкин. Галантные, симпатичные, остроумные. Оба, кстати, царские родственники. Салтыков – по супруге упомянутого царя Ивана, Нарышкин – по матери Петра I. И оба из друзей Бестужева. А гофмейстерина Чоглокова завела вдруг с Екатериной неожиданный разговор. Как бы по своей инициативе, но ясно, что без самого высокого указания она на такое не осмелилась бы. Даже для нее самой тема была чуждой, она стеснялась, сбивалась.
Расхваливала супружескую верность великой княгини, но оговаривалась, что высшие интересы иногда требуют нарушить принципы. Предложила, чтобы муж и жена нашли партнеров по вкусу, заверив, что она мешать не будет. Екатерине представила на выбор Салтыкова с Нарышкиным, и та намекнула на первого. По отдельности такой же разговор состоялся с Петром, и его поманили молоденькой вдовушкой Грот. На охоте устроили «случайность», великая княгиня и Салтыков оказались наедине. Кавалер разыграл самую пылкую влюбленность. Он женился два года назад (брали-то проверенных для зачатия). Однако изобразил разочарование в молодой жене. Екатерина позже вспоминала: «По части интриг он был настоящий бес».
Начались свидания, на которые слуги закрывали глаза. И… вскоре оборвались. Опытная вдова Грот при встречах с Петром обнаружила тот самый дефект, который он скрывал, и который, по донесениям иностранных послов, легко мог устранить любой хирург или раввин. Едва лишь дошло до императрицы, она без оговорок предала племянника в руки лейб-медиков, совершивших нужную операцию [23, c. 295]. А Салтыкова Елизавета немедленно услала «в отпуск» в подмосковные имения, «заместитель» мужа больше не требовался. И без того поползли сплетни, что ребенок будет не от наследника.
Хотя и сейчас получилось не сразу. Дважды у великой княгини случались выкидыши. Один раз аукнулась верховая езда. Другой – на охоте попала под дождь, вымокла. Ей запретили и лошадей, и танцы. Наконец, она понесла в третий раз. Лишь тогда Салтыкова вернули из «отпуска», поддерживать настроение влюбленной в него великой княгини. 20 сентября 1754 г. начались тяжелые роды. Вместе с повитухой примчалась Елизавета с приближенными, вызвали мужа. На свет появился мальчик. Императрица без ума от радости тут же нарекла его Павлом. Велела акушерке нести его в собственные покои. Удалилась с роем любимцев. Исчез и Петр – пил со всеми, кто его поздравлял.
А про Екатерину… забыли. В то время ложе для роженицы устраивали на полу, она так и лежала, измученная и обессилевшая. Из-под дверей и из окна дуло. С ней осталась лишь тихонькая камер-фрау Владиславова. Великая княгиня просила воды, а та оправдывалась, что не смеет дать без разрешения акушерки. И позвать слуг, перенести великую княгиню на кровать, стоявшую рядом, тоже не смела. Но акушерка как ушла с государыней, так и не вернулась. Лишь через три часа случайно заглянула Мавра Шувалова, возмутилась, Екатерину уложили в постель, напоили.
Рождение внука императрицы праздновал весь Петербург, торжества растекались и по России. Алексей Разумовский устроил для Елизаветы грандиозный маскарад на 48 часов подряд. А Екатерина так и лежала одна. Все веселились, а ее никто не удосужился поздравить, просто проведать. Мелькнул было муж – и сослался, что ему некогда. Появились приближенные государыни – но лишь узнать, не забыла ли она тут свою мантилью (нашли в углу). Позже Елизавета все же вспомнила о матери. Распорядилась выдать в награду 100 тыс. руб. Но… предъявил претензии Петр. Почему только матери, а отцу? Государыня согласилась, что и ему положено 100 тыс. Но денег в дворцовой канцелярии не было, и 100 тыс. забрали у Екатерины для мужа. Он был более важной персоной.
А великая княгиня размышляла над полученными горькими уроками. Миссия, ради которой ее привезли в «русскую сказку», ради которой приходилось терпеть и неволю, и неадекватности мужа, откровенно раскрылась чисто животной функцией, произвести потомство. После чего она оказалась никому не нужной. Но она-то оценивала себя куда выше. Что ж, животную «службу» она выполнила. От этой ступени пора было подниматься выше…
Екатерина надеялась, что после рождения ребенка ей не будут мешать восстановить роман с Салтыковым. Не тут-то было. Елизавета сразу отправила его в Швецию с известием о рождении внука. А когда он выполнил поручение, то вместо возвращения домой получил указ о назначении послом в Гамбург. Императрица просто убрала его с глаз, пресекая сплетни. А может, и Шуваловы постарались, ведь Салтыков был креатурой Бестужева. Но канцлер не оставил Екатерину. Пересылал с дипломатической почтой ее письма возлюбленному, а ей передавал известия от Салтыкова. Однако через некоторое время, оценив ее чувства, преподнес еще один горький урок: «Ваше высочество, государи не должны любить». Приоткрыл, что Салтыков «выполнил поручение по предназначению», а сейчас государыне требуется его служба за границей [21, с. 85]. Да, вся любовь ее кавалера оказалась лишь «поручением». И сама она выполняла то же самое «поручение»!
Радостей материнства ее лишили. Сына она увидела только на сороковой день после родов, а Елизавета совсем забрала его к себе, взялась сама растить и воспитывать. Тем более что родителям она не доверяла. О Екатерине и раньше была невысокого мнения. А Петр напакостил себе не только глупыми выходками. Как раз в это время арестовали хронического заговорщика поручика Батурина. А на допросах в Тайной канцелярии всплыли события лета 1749 г.: как он хотел поднять солдат с рабочими, посадить на престол Петра. Потрясенная Елизавета задним числом оценила, какой опасности подвергалась. Батурин выложил и о встрече с наследником на охоте. Тот удрал, но ведь и не доложил! Пять лет молчал!
Дело совпало и со смертью заболевшего Чоглокова. Царица решила взять «молодой двор» под строгий политический надзор. Новым гофмейстером поставила шефа Тайной канцелярии Александра Шувалова. С Петром и Екатериной он держался почтительно. Хотя в обоих внушал страх. Суровый, молчаливый, в безобидных его разговорах подозревали завуалированные допросы. Впрочем, опасения были необоснованными. Александр Шувалов славился верностью Елизавете, но… он был махровым приспособленцем. Верным, пока Елизавета на престоле. А следующим на него взойдет Петр.
Донесения императрице о неприглядных поступках наследника пресеклись. Глава Тайной канцелярии стал подстраиваться к нему, потакать его капризам. В Голштинии военным обучением юного Карла Петера Ульриха занимался генерал Брокдорф. Когда мальчика увезли в Россию, помчался следом. Но был выдворен по настоянию Брюммера – ему соперники были не нужны. Согласился и Бестужев, что генерал окажет не лучшее влияние на наследника. Теперь через Александра Шувалова запреты снялись, старый любимец Петра появился в Петербурге, стал обер-камергером «молодого двора».
Он увлек великого князя, что хватит играться в оловянных и деревянных солдатиков, нужны настоящие. Александр Шувалов поддержал. Доложил императрице под тем соусом, что и Петр I постигал воинскую науку с «потешными». Она распорядилась построить племяннику в Ораниенбауме «потешную» крепость Петерштадт. Разрешила выписать из Голштинии группу офицеров и солдат. Петр с Брокдорфом набирали их и в Петербурге из заезжих немцев – авантюристов, слуг, матросов. Постепенно их количество дошло до полутора тысяч, и окрыленный наследник создал с ними в Ораниенбауме «маленькую Голштинию». Был счастлив, одеваясь в узкий мундирчик с тяжелыми ботфортами и огромной шпагой. Тешился «учениями» и разводами караулов. А вечера проводил как «военный» среди офицеров, с трубкой в зубах, в клубах табачного дыма за пивом и водкой [24].
Впрочем, у него появились и новые увлечения. Брокдорф успел поступить в прусскую масонскую ложу «Три глобуса», которую возглавлял сам король Фридрих. Как мог Петр не последовать за кумиром? Принял посвящение, создал в Ораниенбауме собственную ложу. А облик «настоящего военного» включал и «победы» над женщинами. Обретя мужские качества, наследник будто с цепи сорвался, гоняясь за юбками. В этой карусели Петр нашел и постоянную фаворитку.
Ею стала фрейлина жены Елизавета Воронцова. Дочь «Романа – большого кармана», она воспитывалась в доме дяди, вице-канцлера. Полная, неопрятная, с рябым от оспы лицом. Многие удивлялись такому выбору великого князя, поражались его «прискорбному вкусу» [25, с. 23]. А императрица откровенно потешалась над их любовью, прозвала Воронцову «госпожой Помпадур».
Но она привязала Петра небрезгливостью. Научилась, как и он, дымить трубкой, лихо опрокидывать чарки. Утаскивала в постель, когда он упивался вдребезги. В отличие от жены, выслушивала любые его излияния с поддакиванием и сочувствием. Вот и стала новой «душевной поверенной». Хотя была далеко не единственной. Охота Петра за женщинами не прекращалась, но «измены» он скрывал от «Романовны», как ее называл. Придумывал всякие ухищрения, чтоб обмануть ее.
Но и для Екатерины настала новая пора. Теперь-то ее не трогали, муж забавлялся без нее. И неусыпного надзора больше не было. Однако она-то не пустилась в бездумные поиски удовольствий и сиюминутных прихотей. Великая княгиня нацелилась на задачу, осмысленную в прошлых испытаниях и разочарованиях. Вырасти в самостоятельную политическую фигуру. Посещала светские салоны, заводила полезные знакомства.
Уродливые ошибки мужа с упрямым презрением к России Екатерина осознавала как никто другой. Делала трезвые выводы, что приближенными такого наследника могут быть лишь беспринципные карьеристы. Но разве подобные личности могут быть верными? Однако сама она с самого приезда в Россию сделала выбор, противоположный супругу. Оценила величие, возможности чужой страны и народа – которые ее приняли. Как она вспоминала: «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили». Сейчас она тем более, и не понарошку, старалась показать себя «русской». Отдавала себе отчет, что ее опорой могут быть только патриоты.
Один из них уже помогал ей – Бестужев. Екатерина стала для него уже не подопечной, а потенциальной союзницей. Против Шуваловых, Воронцовых, прусской линии Петра. Канцлер одним из первых в России оценил ее ум, деловые способности, честолюбие. Чтобы усилить ее позиции, поддерживал советами, рекомендовал друзей.
У Екатерины были постоянно трудности с деньгами. Жизнь при дворе Елизаветы была крайне расточительной. А великой княгине даже выделенные ей суммы доставались далеко не всегда из-за острых дефицитов в дворцовой штатс-конторе – так же, как со 100 тысячами за рождение сына. Но тратиться приходилось не только на себя. Мать Иоганна, дождавшись совершеннолетия сына, бросила жалкий Цербст. В Берлине ее не особо желали видеть, и она укатила в Париж. Вела там богемный образ жизни, а счета ничтоже сумняшеся слала в Петербург. Кое-что оплачивала императрица, если попадало под благодушное настроение. Остальное ложилось на дочь.
Бестужев познакомил ее с английским послом Чарльзом Уильямсом, у которого и сам периодически «кормился». Дипломат двумя руками ухватился за дружбу жены наследника. Без вопросов давал деньги в долг или даже «просто так» – понимал, насколько важным может быть расположение такой персоны для британской политики. Обратил он внимание и на женское одиночество Екатерины. А личным секретарем посла был молодой поляк Станислав Понятовский. Блестящий аристократ из пророссийской партии в Польше, с изысканными манерами французского и британского воспитания. На лишенную мужской ласки Екатерину он произвел сильнейшее впечатление. И у нее завязался новый роман.
Поначалу радостный, позволяющий на душевном подъеме преодолевать любые препятствия. Чтобы муж не мешал их встречам, Екатерина изобрела маленькую интригу. Ее верным другом оставался гетман Кирилл Разумовский. Конфликты и дрязги в Малороссии ему быстро приелись. Под предлогом дел в Академии наук он больше времени проводил в столице. В роскошном дворце на Мойке давал балы и вечеринки, не забывая пригласить наследника с женой. А Екатерина попросила его об услуге. Как бы тайно предложить мужу помещение для его развлечений с любовницами. Петр стал надолго «зависать» у Разумовского. Но и Екатерина после нескольких прогулок с Понятовским спохватилась, что им нужно укромное место. Обратилась к тому же Разумовскому, он любезно предоставил комнаты в другой части дворца. Так и устроились. Петр уединялся с женщинами «тайком» от Воронцовой, а его супруга проводила время совсем рядом.
Глава 8
Россия в раздрае
Елизавету нередко изображают легкомысленной прожигательницей жизни, которой в вихре развлечений некогда было заниматься делами. В целом это неверно. Французский посланник д’Алион, весьма негативно к ней относившийся, тем не менее отдавал должное: «Хотя у нее так называемый женский ум, но его у нее много». А легкомыслие, отмеченное иностранными дипломатами, сплошь и рядом были уловкой самой императрицы, уклонявшейся от тех или иных вопросов или желавшей взять паузу для решения. Прогнозы Франции и Швеции, что она развалит Россию, на самом-то деле не оправдались.
И все же ее правление сопровождались изрядными перекосами. Елизавета в полной мере переняла как раз французские стереотипы Версаля – роскоши, непрерывной феерии, кружившейся вокруг монарха и его двора. У императрицы был прекрасный вкус, она ценила красоту в музыке, в одежде, архитектуре. Возводились великолепные дворцы в Царском Селе, Петергофе, Ораниенбауме, Петербурге, и не только для государыни, но и ее любимцев. Балы и маскарады бурлили по любому поводу – и без поводов дважды в неделю. Елизавета была страстной театралкой, сама сочиняла пьесы, и расцвел русский театр. Приглашали лучших музыкантов и вокалистов из Европы, искали и свои таланты.
А императрица в этом «празднике жизни» выступала главным действующим лицом (и режиссером). Первой модницей, первой красавицей. Хорошо известна ее страсть к нарядам, 4 тыс. платьев, сгоревших при пожаре в московском дворце и 15 тыс. оставшихся после ее смерти [26, с. 100]. Российские послы за границей были загружены не только дипломатическими обязанностями, но и выискивали модные новинки для государыни. А кроме нарядов, были еще украшения, драгоценности, траты праздничных столов, карточная игра.
Да и сам распорядок «праздника жизни», заданный Елизаветой, стал бедственным. В ее празднествах должны были участвовать все высшие чины. Пропускать их не допускалось, причины отсутствия проверял полицмейстер. В учреждениях оставались мелкие чиновники, а они без начальства не перетруждались. Саксонец Функ описывал: «Днем спят, а с вечера до утра танцуют по указу. Заседания Сената, работа в коллегиях, все приостановлено». Высокопоставленные лица и их жены должны были раз за разом шить новые платья для увеселений. Чтобы держаться «на уровне», нанимали заграничных парикмахеров, поваров, учителей танцев. По указу императрицы вельможи двух высших классов Табели о рангах должны были и сами давать балы по очереди.
На подобные жизненные стандарты стала ориентироваться не только верхушка. Все дворянство охватила мода на роскошь и развлечения. А такой образ жизни был страшно разорительным. Расплодилось повальные злоупотребления. Воровали и брали «на лапу» все, кто имел возможность. Австрийский посол д’Аржанто писал: «Все дворянство, разоренное непосильною роскошью, обременено долгами… Отсюда вытекают вымогательства и несправедливости по отношению к подданным и купцам… находящие себе поддержку в поведении самих судей, которые первые злоупотребляют своей властью».
Елизавета администрацию не контролировала. Ее любимцы были «неприкосновенны». А все мало-мальски значимые должности доставались по протекции. Города, уезды, губернии превращались в «удельные княжества», где администрация хищничала безнаказанно. В случае ревизии всегда можно было подмазать проверяющих, им тоже деньги были нужны. Если сигналы о безобразиях все же доходили до правительства, то там сидели покровители преступников, и под удары попадали сами жалобщики. А уж на окраинах – в Оренбуржье, Сибири, на южной степной границе царил полный произвол местных начальников.
Москва в XVIII веке
Елизавета продолжила линию отца на развитие промышленности. Предоставляла льготы и привилегии предпринимателям, строившим фабрики, заводы, мануфактуры. Они получали беспроцентные ссуды, землю, временное освобождение от пошлин, рабочую силу – им приписывали деревни с крестьянами. Но условия в российском бизнесе получались неравнозначными. Чтобы заполучить эти льготы, требовался доступ к царице. Через ее приближенных. А среди них ключевые позиции занимали Шуваловы, Воронцовы, чем и пользовались. Становились пайщиками, совладельцами предприятий.
Та же специфика высокого покровительства действовала и в других сферах. Так, благодаря Ивану Шувалову открылся Московский университет. Фаворит заведомо видел его форпостом западного «просвещения», выдвинув в руководство масонов Аргамакова, Мелиссино – а православного Ломоносова использовал и откровенно «кинул». Но при этом… системы среднего образования в России так и не было! Те школы, что создавал Петр I, давно позакрывались за недостатком средств. Действовали лишь Сухопутный кадетский корпус, духовные семинарии. Императрица открыла несколько новых школ в Казани, Оренбурге, Малороссии. Для огромной страны это было ничто – но заинтересованных покровителей не нашлось.
И в финансах действовала та же закономерность. Это была одна из самых больных проблем из-за непомерных трат двора и масштабного воровства. Дефициты латали по принципу Тришкиного кафтана. Закрывали прорехи, вырывая деньги с других направлений. Разные ведомства постоянно боролись за финансы. А выигрывали имеющие протекции. Но первоочередными были нужды двора – и к концу правления Елизаветы ведавшая ими штатс-контора была должна другим ведомствам аж 8.147.924 р., два годовых бюджета.
Прусский посол Мардефельд писал: «Казна пуста. Офицерам уже десять месяцев не платят жалованья. Адмиралтейству необходимы 50.000 р., а у него нет ни гроша». Он же описывал вопиющие случаи, как толпа матросов остановила карету царицы, требуя жалованья. Именно это вынуждало Бестужева оговаривать вступление в войну иностранными субсидиями. Но и качество армии оставляло желать много лучшего. Состав ее был внушительным: на 1755 г. 287. 809 человек регулярных войск и 35. 623 иррегулярных [27, с. 657–658]. Но это была лишь «бумажная» численность. В войсках был изрядный некомплект, росло количество «мертвых душ» – их жалованье было «законным» заработком командиров (если оно вообще достанется).
Кое-какие средства перепадали корпусу в Прибалтике, для сдерживания Пруссии, 40–50 тыс., его-то старались держать в готовности. А в глубинке обучение войск совсем забросили, никто же не проверял. Солдаты без жалованья кормились подсобными хозяйствами, торговали, ремесленничали. В то время как Фридрих создавал великолепную армию, внедряя всякие новшества, в России обучали войска по старым методикам времен Миниха, а то и Петра I. Большие маневры давно уже не проводились – не на что.
Из-за нехватки средств для кавалерии закупали лошадей подешевле и похуже. В артиллерии использовались устаревшие орудия, очень громоздкие, причем различного времени выпуска, разных образцов, калибров. Туго было и с командными кадрами. Старики умирали или выходили в отставку, а на их места выдвигались не по способности, а по связям. В единственной в стране артиллерийской школе остался один преподаватель, горький пьяница. Более-менее неплохо действовала только инженерная военная школа.
Многое сумел выправить Петр Шувалов. Здесь уж его небескорыстная и честолюбивая энергия совпала с острыми государственными потребностями. Его увлекла артиллерия (а орудия можно было изготовлять на его заводах, получить сказочные подряды). Шувалов создал группу талантливых специалистов. Внедрил в производство ее разработки новейших орудий, знаменитых «единорогов» (приписав авторство себе). Шувалов урвал должность генерал-фельдцехмейстера (командующего артиллерией) со своими возможностями в короткий срок реорганизовал этот род войск. Точнее, он и выделил артиллерию в отдельный род войск, ввел для нее свою форму, штаты орудийных расчетов как постоянных подразделений. Создал специальные тренировочные лагеря. А для подготовки офицеров объединил захиревшую артиллерийскую школу с инженерной, превратил ее в лучшее военное учебное заведение России.
С флотом было еще хуже, чем с армией. У него не нашлось ходатаев, имеющих доступ к государыне. В 1747 г., когда назревала война с Пруссией, Елизавета захотела увидеть в маневры флота – ей сумели показать лишь 8 исправных кораблей (из 25, по другим данным из 32). А войны не случилось – и морские учения совсем отменили: чтобы привести флот в боеспособное состояние, требовалось 400 тыс. руб., а на ремонт наскребли всего 10 тыс. Был и беспрецедентный случай – Елизавета 9 лет не подписывала указы о производстве в морские офицерские чины! Среди ее приближенных никто не счел нужным «пропихнуть» документы, и о них забывали. Офицеры старились, выходили в отставку, умирали – а замены не было. Гардемарины заканчивали училища, но так и оставались гардемаринами. Лишь в 1752 г. проблема решилась. Для подготовки кадров три развалившихся учебных заведения объединили в Морской кадетский корпус на 360 человек – по аналогу Сухопутного. Хотя выпускники остались без практики, плаваний-то не было, кроме редких выходов в Финский залив, на большее денег не хватало. Не было их и на стрельбы, на ремонт. Корабли гнили у причалов.
Свой народ царица любила, и ее простые люди любили. Несколько раз она прощала недоимки по податям, некоторые налоги отменяла. Но дефициты бюджета вынуждали тут же вводить новые, куда более тяжелые. Елизавета смягчила законы. Упразднила целый ряд пунктов, ранее попадавших под суровую статью об «оскорблении величества». Были отменены пытки для женщин и лиц младше 17 лет, а также при расследовании мошенничества, крестьянских бунтов. Для женщин отменили и клеймение, вырывание ноздрей. Смертная казнь вообще не применялась. Приговор представлялся императрице, и она миловала. Однако преступность росла (и часто ее за мзду «крышевали» чиновники). К 1753 г. в тюрьмах накопилось 3.579 приговоренных к смерти, годами ожидавших царской резолюции с помилованием.
Обострялась и проблема крепостного права. Причем юридически оно оставалось весьма неопределенным. Изначально, с 1592 г., оно подразумевало только запрет для крестьян уходить от одного землевладельца к другому. Такой порядок узаконило Соборное Уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. Но оно лишь прикрепило крестьян к хозяйству! Согласно Соборному Уложению, у крестьян запрещалось отбирать землю и имущество, запрещалось продавать их – «крещеных людей никому продавати не велено» [28]. Розничной торговли крестьянами не было и при Петре I. Но в 1724 г., он ввел «подушную» подать. С крепостных ее собирал помещик и платил государству по количеству «душ». Отсюда утверждалось представление, что это его собственность. А при Петре II знать увлеклась моделями Польши, дворянство стало «шляхетством» и перенимало отношение к «хлопам», а у поляков оно было жестким. Но внедрялось это без всяких законов, «явочным порядком».
Первый законодательный акт появился как раз при Елизавете. В 1746 г. указ Сената ограничил право владеть крепостными только дворянством: «Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям и крепостным, и написанным ко купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и крепостных без земель и с землями покупать во всем государстве запретить» [29, с. 523–528]. Из текста видно, что крепостными успели обзавестись купцы, простонародье, казаки, слуги и даже крепостные. Такую собственность признавали незаконной, отбирали. Но если богатые казаки получили офицерские чины, стали дворянами, право иметь крепостных сохраняли. Среди купцов исключение допускалось для владельцев предприятий.
А Елизавета постоянно увеличивала число закрепощенных людей. Развивая промышленность, приписывала государственных крестьян к строящимся заводам и фабрикам. В 1755 г. она официально передала заводских крестьян хозяевам предприятий, приравняв их к крепостным. Казенные деревни с крестьянами становились и наградой. Денег в казне не наскребешь, а земли и люди – пожалуйста. Этим тоже пользовались приближенные.
Но как обращаться с крепостными, ни один закон не оговаривал. Дворяне в поисках денег продавали деревни с крестьянами, проигрывали в карты, вносили в залог кредиторам или в первых российских банках. Хотя все же подразумевалось, что крепостной привязан к той или иной «вотчине». Переходил от одного барина к другому вместе с ней. Впрочем, это нарушалось – из крепостных набирали дворовых, слуг, отрывая от родных деревень. А их можно было отдать в наем, подарить, продать. Нигде не регламентировались обязанности крепостных, не ограничивались телесные наказания. Хозяева только не имели прав лишать их жизни.
Но сказывались и разорительные стандарты «елизаветинской» жизни, неуплата жалованья чиновникам и офицерам – помещики старались выжимать из крестьян по максимуму. Бунты по деревням, как и среди заводских крестьян, были весьма частым явлением. Крепостные убегали, собирались в банды разбойников. В Севском уезде по лесам орудовало целое «партизанское соединение», 3 тыс. человек с 6 пушками. И регулярным войскам справиться с ним не удавалось. Для подавления работников полотняной и бумажной фабрики под Малоярославцем понадобилось три полка. Пытаясь оздоровить ситуацию, государыня и Сенат привлекли дворян. В 1760 г. дали помещикам право самим ссылать буйных крестьян в Сибирь. Это учитывалось как сдача рекрутов. В общем, пытались «убить двух зайцев» – очистить деревню от потенциальных бунтовщиков, и для освоения Сибири люди были нужны. Хотя были и дворяне, искавшие заработков на «большой дороге», грабили с шайками из собственных дворовых.
С простым народом Елизавету в какой-то мере роднила православная вера. Она была горячей и искренней. В трудных ситуациях царица просила и ждала подсказки свыше, сохраняла почти детскую веру в чудеса. Екатерина вспоминала: «У нее была такая привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце».
Церковные службы государыня знала назубок, сама пела в церковном хоре. Без колебаний бросала бал в разгар веселья, уезжая к заутрене. Совершала пешие паломничества из Москвы в Троице-Сергиев, Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский монастыри. Из Петербурга – в Тихвинский. Церковь Елизавета курировала лично и сделала для нее очень много. Освободила ее хозяйства и монастыри от постоя солдат, от всевозможных повинностей. Даже отменила запреты прежних государей, в том числе собственного отца, на покупку и принятие в дар монастырями новых земель и деревень. Утвердила все старые дарственные и сама щедро жаловала вотчины. В 1744 г. упразднила петровскую Коллегию экономии, ведавшую церковными и монастырскими владениями, собирая с них часть доходов в казну. Управление ими передала напрямую Синоду.
Троице-Сергиев монастырь она возвела в статус лавры. Повелела строить там великолепную колокольню, самую высокую в России – 88 м. Заботами императрицы реконструировались древние храмы, палаты монастыря. Елизавета мечтала и сама где-нибудь в гипотетическом будущем передать бремя власти наследнику, завершить земные дни в монашеской тишине. В Петербурге на месте своего старенького девичьего дворца она основала Воскресенский Новодевичий монастырь. Растрелли заложил там величественный Воскресенский собор.
Только благодаря персональной настойчивости императрицы, мобилизовавшей церковное начальство, был совершен колоссальный труд по подготовке и первому в России печатному изданию полной церковнославянской Библии – и именно она, Елизаветинская Библия с незначительными уточнениями до сих пор используется в богослужениях Русской Церкви. Государыня ревностно поддержала миссионерскую деятельность по крещению иноверцев. А защиту православия и подданных от чуждых влияний считала своим прямым долгом.
В 1742 г. она дословно повторила так и не выполненный указ своей матери Екатерины I о высылке из России всех иудеев, кроме тех, кто «кто захочет быть в Христианской вере Греческого вероисповедания». Состоятельные евреи всполошились. Не жалея взяток, подключили сенаторов, правительство, вельмож. Императрицу засыпали ходатайствами о возможных убытках. Но она была непреклонна, 16 декабря 1743 г. наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли» [30, с. 727–728; 31, с. 311].
Елизавета выкорчевала страшную секту хлыстов, угнездившуюся в ряде монастырей Москвы, распространявшуюся по провинции, – со свальными оргиями, ритуальным убийством младенцев. Следствие продолжалось 7 лет, розыски и аресты охватили 72 населенных пункта в 8 губерниях. Предводителей били кнутом, отправили пожизненно на каторгу, прочих сектантов в «дальние монастыри», «в тяжкую работу», в ссылки. Уцелевшие разбежались кто куда, и больше в столь опасных масштабах секта не возрождалась. Императрица поставила и преграду на пути западного вольнодумства. Утвердила доклады Синода со списком «богопротивных книг», запретив их хождение в России. Ввела духовную цензуру, вменив в обязанности Синода просматривать привозную иностранную литературу [32].
Тем не менее, и духовные достижения императрицы вязли в перекосах. «Богопротивные книги» запрещали, а Иван Шувалов убедил государыню, что безбожник Вольтер – гений. Царица приняла его почетным членом российской Академии наук, за высокую плату заказала ему историю своего отца, и Вольтер оказался недоступен для духовной цензуры. Благоволение императрицы распустило некоторых архиереев. У них творились не меньшие злоупотребления, чем у мирских начальников. А разросшаяся монастырская собственность управлялась отвратительно. По инициативе рьяных митрополитов и епископов ужесточились преследования старообрядцев, вызвав конфликты, бегство за границу. Впрочем, и для раскольников, и для иудеев при Елизавете было надежное средство избежать неприятностей – взятки.
А в Поволжье, Казанском крае, на Урале, в Сибири столь же рьяные архиереи, стараясь отличиться, отбросили запреты прежних государей принуждать к смене веры мусульман и язычников. Начали крестить насильно, вводить ограничения для иноверцев. За переход в православие людей освобождали от уголовных наказаний, от уплаты податей, перекладывая их на некрещеных. Это привело к мятежам. Усмиряли войсками, в наказание сносили мечети (в Казанском крае 418 из 518).
Сенат осуждал подобные действия, потом присоединился и Синод, принял постановление «О необращении иноверцев насилием к православной церкви». Но даже это не действовало, авторы кампании умели показать себя борцами за веру перед самой государыней. Наконец, полыхнуло мощное восстание в Башкирии. Лишь тогда здравомыслящие администраторы и духовенство сумели доказать Елизавете пагубность «перегибов». Она издала манифест к татарам и другим народам Поволжья и Урала. Призвала их на помощь против мятежников, отменила указы, ущемлявшие ислам, было вновь разрешено строительство мечетей. А воинствующих архиереев отозвали в русские епархии, где никаких иноверцев не было. Мусульмане оценили перемену, присоединились не к башкирам, а к войскам императрицы, и восстание было подавлено [33]. В общем, состояние страны было совсем не блестящим. А в мире уже начиналась новая и очень большая война…
Глава 9
Семилетняя война
В мировой погоне за колониями лидировала Франция. Она контролировала большую часть Индии, многочисленные острова, области в Африке и Южной Америке, половину Северной: ее владения пролегли широкой полосой через весь материк от Канады до устья Миссисипи и Мексиканского залива. Англичане поглядывали на эти приобретения с завистью, их американские колонии были значительно меньше, жались к атлантическому побережью. Но они были лучше освоены, гуще заселены. В 1754 г. разгорелся конфликт из-за спорных районов. Одолевали французы, у них были лучше отношения с индейцами.
Англия стала перебрасывать туда войска, и в Европе запахло войной между ними. Активизировалась дипломатия Австрии, Пруссии, России. Но Бестужев оказался в плену прежней политической расстановки. Был уверен, что Пруссия ради собственных захватов выступит на стороне Франции, Австрия – на стороне Англии, и России надо быть с ними. Возобновил переговоры с британцами о союзе и субсидиях.
Хотя расклад сил очень изменился. После прошлых войн во Франции стали осознавать – борьба с Австрией за влияние на германские княжества тупиковая. Зато возвысилась алчная Пруссия, угрожала поглотить те же германские княжества, нацеливалась на Польшу – зону интересов как французов, так и австрийцев. А в Вене перемены оценил новый канцлер Кауниц. Забросил удочки в Версаль, завязались тайные переговоры о союзе.
Однако и в России группировка Шуваловых и Воронцовых тянулась к альянсу с Францией. Снова увидеть против себя русские корпуса Людовику и его министрам очень не хотелось, они ответили. В Петербурге появился их неофициальный эмиссар Дуглас. Наводил связи через Воронцова. Это опять осуществлялось в секрете от канцлера. Шуваловы, подрывая его влияние, даже переманили от него личного секретаря Волкова, знавшего все секреты Бестужева.
Ну а Фридрих и впрямь разохотился ловить жирную рыбку. Взвешивал, чью сторону принять выгоднее. Зондировал почву во Франции, и… к нему обратилась Англия. Для нее-то главными были колонии. Туда ведь и французы направляли войска. Следовало отвлечь их на континенте. Без разницы, чьими силами. Поэтому Англия обсуждала договор с русскими. Но и Пруссия ей отлично подходила, пусть заварит кашу покруче. Заодно это позволяло обезопасить британский Ганновер. Планам завоеваний Фридриха Лондон ничуть не препятствовал, готов был щедро платить. А деньги – это войска.
Войны с несколькими противниками прусский король не боялся. Располагая выученной и мобильной армией, мог быстро перебрасывать ее на разные направления, бить неприятелей по очереди. И России он не боялся. Зная о переговорах Бестужева с Англией, надеялся, что Лондон удержит русских от войны с Пруссией. Но если и не удержит, Фридрих от своих агентов, дипломатов отлично представлял недостатки нашей армии. Боевые ее качества оценивал крайне низко, прусская военная машина должна была шутя раздавить ее.
Фридрих брал в расчет и плачевное состояние финансов России, ее внутренний разлад. Был совсем не против, если наша страна вообще обвалится в смуту. Осенью 1755 г. в Малороссии поймали шпиона из Пруссии Ивана Зубарева – в селениях раскольников он агитировал к восстанию в пользу узника Ивана Антоновича. На допросах в Тайной канцелярии Зубарев сообщил, что в Пруссии им занимались фельдмаршал Левальд, генерал Манштейн, устроили ему встречи с генералом Фридрихом Брауншвейгским (дядей Ивана Антоновича) и самим королем, якобы присвоившим ему чин полковника. Он должен был подготовить бунт раскольников, а дальше ехать в Холмогоры, организовать побег Антону Ульриху и его сыну-императору.
Петергоф, загородная резиденция русских императоров
Мы не знаем, что в показаниях Зубарева было правдой, а что он приврал. Но лица назывались реальные, перечислялись те, с кем он общался в России. Поджечь в нашей стране пороховую бочку было вполне в интересах Фридриха. В январе 1756 г., царица погнала в Холмогоры гонцов с приказом: усилить охрану Антона Ульриха с семейством, а Ивана Антоновича перевела в Шлиссельбург. В эту крепость запретили впускать кого бы то ни было без письменного документа от Тайной канцелярии. И отношения Елизаветы к Фридриху история с Зубаревым совсем не улучшила.
20 февраля 1756 г. она ратифицировала конвенцию с Англией. Британцы выделяли 500 тыс. фунтов, Россия выставляла в поддержку им 70 тыс. солдат. И Бестужев, и государыня пребывали в уверенности, что они потребуются против Пруссии. Но всего через два дня, 22 февраля, Уильямс вдруг явился к Бестужеву со срочной депешей из Лондона. Англия вступила в союз с Фридрихом. Это был гром среди ясного неба. Вся система Бестужева в одночасье рухнула. Пруссия усиливалась вливаниями британского золота. А русских англичане низводили на роль купленных наемников, драться с французами.
По некоторым известиям, императрица в гневе порвала только что подписанный ею договор с британцами. А Бестужев после такого страшнейшего дипломатического прокола фактически капитулировал. Сам предложил для выработки политики создать коллективный орган, Конференцию при высочайшем дворе. Елизавета согласилась. В состав Конференции, кроме канцлера, вошли высшие чины армии и флота, наследник Петр, другие вельможи. Тон задавал уже не Бестужев, а Шуваловы с Воронцовыми. И самым весомым оказывалось мнение Ивана Шувалова, который сам в Конференции не состоял и официального голоса не имел.
Но следом открылись другие сюрпризы. Австрия заключила союз с Францией. Предложила России совместную войну с Фридрихом, даже расписала вознаграждение: Вена вернет себе Силезию, а царица может забрать Восточную Пруссию, чтобы обменять ее у Польши на Правобережную Украину или другие православные области. В Петербурге снова появились французские дипломаты с личными письмами императрице от Людовика XV. От Конференции полетели приказы войскам – выдвигаться в Прибалтику. Командовать армией был назначен фельдмаршал Степан Апраксин, друг Бестужева. Никаких заслуг он не имел, был больше вельможей, чем военачальником. Но о солдатах заботился, те его очень любили.
Хотя теперь завязались новые переговоры с Марией Терезией и Людовиком – о субсидиях для наших войск. Причем Франция оставалась совсем не другом России. Не отменяла прежние планы душить ее «Восточным барьером» из Турции, Польши и Швеции. Послы Людовика в Константинополе, Варшаве, Стокгольме продолжали возбуждать против России и турок, и поляков со шведами. В Петербурге выражали недоумение, а французское правительство успокаивало – дескать, нельзя же сразу развернуть машину, десятилетиями работавшую против вас.
Согласования затягивались, а война уже загромыхала вовсю. Англия выпустила на океанские коммуникации стаи каперов, перехватывая французские суда. И Фридрих поднял 200 тыс. солдат, его подпирала 50-тысячная армия союзного Ганновера. 29 августа 1756 г. он ворвался в Саксонию, вообще нейтральную, к схватке не готовившуюся. Занял столицу Дрезден. Окруженная саксонская армия сдалась, и Фридрих влил 18 тыс. солдат в собственные полки.
