Кремль
11 мая 1682 года
Английская карета, украшенная синим бархатом по бокам, казалась на улицах Москвы чужой. Нет, каретами столицу России не удивишь, особенно рядом с Кремлем. Но такой, когда еще и кучера были в своей форме, на английский манер, да конская упряжь украшена перьями… Такого выезда не было ни у кого.
Чего ни сделаешь для своей жены, если она не взращенная в тереме русская женщина, а свободная нравом англичанка. Да, Евдокия Гамильтон, уже сколько… лет десять назад умерла. Но для ее мужа – словно живая. Прорастила в этом мужчине, тоже преклонного возраста, западничество. Оно уже корни пустило, и раскидистая крона дерева отбрасывала тень и на царя Алексея Михайловича, и на многих других русских людей.
Артамон Сергеевич Матвеев ехал по московской улице с чувством победителя. Он, пусть далеко не молодой человек, возвращался из опалы наполненным энергией. Почти шесть лет этот господин копил в себе, основанную на озлоблении и желании доказать всем свое превосходство, тягу к крутому изменению России. То, что шло ни шатко ни валко при Алексее Михайловиче, сейчас могло быть внедрено полноценно и быстро. Пришло время Артамона Матвеева – так считал этот человек.
Карета въехала на территорию Кремля через Спасские ворота. Стоящие на карауле стрельцы даже не пробовали останавливать такой экипаж. Да и были предупреждены о приезде, как некоторые считают, истинного хозяина Кремля в ближайшее время.
Карета остановилась у Красного крыльца Грановитой палаты. Невиданная почесть, встречать тут будь кого, кроме государя. На ступеньках стояла Наталья Кирилловна, в девичестве Нарышкина.
Артамон Сергеевич дождался, когда слуги поставят ступеньки, обшитые красным бархатом, сам открыл дверцу кареты и чинно, высоко подняв подбородок, сошел на расстеленную красную дорожку. Сделав несколько шагов, мужчина остановился. Наталья Кирилловна, вдовая царица, сама спустилась к своему воспитателю.
– Дядюшка, поздорову ли? Как же я рада видети тебя. Нынче нас никто же не низложит. Будь же сыну моему первым советником и опорою! – сказала Наталья Кирилловна и…
Даже стоящий неподалеку стрелец-рында и тот расширил глаза, ибо произошло невиданное: царица поцеловала руку пока даже не боярину, и не своему отцу [рында – стража, телохранитель].
– Что в силах моих, царица, что в моих силах и с Божией помощью, – сказал Матвеев и направился вверх по лестнице.
Внутри уже все было готово для того, чтобы встречать дорогого… Нет, не гостя, скорее – хозяина.
– Ваше величество, – сказал Артамон Сергеевич, когда из-за спины одного из братьев царицы, Мартемьяна Кирилловича, выглянул малолетний царь.
– А с чего на немецкий манер, дядька, обращаешься ко мне? – с интересом, уже без опаски, выйдя из своего «укрытия», спрашивал Петр Алексеевич.
– Тебе видится сие сомнительным, государь? – спросил Матвеев, желая присесть на корточки, чтобы быть одним ростом с царем.
Но не стал сгибать колен, с удивлением видя, насколько же Петр высок. Еще немного, и самого Матвеева перерастет.
– Я не знаю, дядька. Странно сие, – отвечал государь.
Не прошло еще и двадцати дней, как Петр Алексеевич был провозглашен царем. Эта победа казалась венцом величия Нарышкиных. Всё, теперь они в силе. Раньше нужно было ждать милости от потомства Милославских, и эта милость была. Нынче Нарышкины считали, что пришло их время являть свою заботу за потомством от первой жены царя Алексея Михайловича. И будет милость с заботой, не оставят, как думали все, победители Милославских.
– Не пора ли государю спать-отдыхать? День нынче, – строго сказал Матвеев, показывая, кто тут хозяин и сразу же определяя свое право влиять на малолетнего царя.
Петра увели в опочивальню. Государя уже покормили, так что и спать пора после обеда. А вот все остальные, собравшиеся в Грановитой палате, не ели, ждали приезда Артамона Сергеевича.
– Где Иван, Марфа и Софья? – спросил Матвеев.
– Иван спит уже. Он тут. А Софья с Марфой на богомолье уехали, – отвечала Наталья Кирилловна, провожая своего воспитателя к столам, что накрыли прямо в палате Боярской Думы.
– Можешь остаться, – сказал Матвеев, понимая, что будучи даже царицей, Наталья оставалась бабой, а значит, должна бы уйти и не мешать мужам пировать.
Так что слова должны были прозвучать.
Тут уже были и Юрий Алексеевич Долгоруков, и многие из Нарышкиных. Нужно было многие дела обсудить. Как были уверены собравшиеся люди – начинается их время, и нужно наметить, кого казнить или отстранить, ну а кого и миловать.
Глава 4
Москва. Стрелецкий приказ
11 мая 1682 года
– Вот что случилось, товарищи… – кричал мужик, который был, вроде бы как, моим отцом.
Словам Ивана внимали. По крайней мере, я пока не слышал иных голосов, никто не перебивал его. Так что я лежал в телеге и без особого труда играл раненого человека. Разве сложно это делать, если и так весь в крови?
И тут замолчал и мой отец. Хотя до того, как мне показалось, он уже находил отклик у стрельцов. Что же переменилось?
– Где он? Отчего я ещё до сих пор не содрал шкуру с того вора? – услышал я истошный крик [в это время слово «вор» употребляется в том числе и для обозначения любого разбойника или даже государственного изменника].
Было видно – никакие аргументы, в том числе, что я ранен и лежу при смерти, не могут остановить того, кто сейчас так разгневанно требует моей смерти.
В том, что это Горюшкин, я не сомневался. Пока мы шли до Стрелецкого приказа, успел я наслушаться и о том, каков нрав у полковника, и какой он при этом скотина. И почему эта фамилия в двух временах для меня становится синонимом человека, впитавшего в себя самые низменные и преступные качества? Кто так шутит со мной?
– Полковник, судить потребно десятника! Стрельцы правды хотят! – пробасил мой отец.
Вот только я слышал в этом голосе некоторую обречённость, нерешительность. Таким тоном говорит боец, когда предлагает прикрыть отход отряда, понимая, что шансов выжить при этом нет. Решительно, но прощаясь.
– А-а! Поди прочь, сотник! Ты на плаху пойдёшь последующим – за то, что сына воспитал вором! – продолжал напирать Горюшкин.
Я приподнялся в телеге, чтобы не только слышать, но и видеть происходящее. И всё-таки идея бежать к казакам теперь казалась мне не столь безрассудной. Но такой ли я? Нет, не такой. Все потеряв в прошлой жизни, я в любой другой, если только неведомые силы мне будут давать шансы начать все с начала, буду стремиться получить, как говорится, «полную чашу».
Отец…, а там, наверное, есть и мать, возможно, ещё и другие родственники. Я не питал к этим людям тех искренних чувств, которые можно испытывать к близким. Однако внутри меня что-то шевельнулось. Я, потеряв всю свою семью, пусть до конца в этом себе ещё не признался, но хватался теперь за соломинку, за тонкую верёвку в поисках какого-нибудь якоря, чтобы хотелось жить. Я не могу жить только для себя, так воспитан, такие принципы имел раньше. Я жил для своего Отечества, для своей семьи. Ту семью мне не дано было уберечь, родных моих. А вот эту… Обязан. Может, и в этом тоже мое предназначение. Ну не зря же все вот это… моя новая жизнь в конце семнадцатого века!
– Григорий Иванович, ты ж не серчай так… Разумею я все… Сына накажу плетьми… А тебе триста рублев дам, – отец начал лебезить перед полковником.
Что же это я слышу, ну и дела! Взятку предлагает родитель? За что? За то, что за мной правда?
– Триста рублев? И мастерская твоя мне перейдет… И все, что есть в ней! – будто бы нехотя, но я-то видел, как загорелись глаза у полковника, торговался Горюшкин.
Отец посмотрел на меня таким печальным взглядом. Понятно, что полковник требует очень многое, наверное, все, что есть у сотника Стрельчина, у моего родителя.
– Добро… – сказал отец, и я даже увидел, как слеза потекла из его глаза.
Спасибо, конечно, я проникся такой жертвой. Но…
– Нет… Не добро! Прости, отец. Но я не отрок, сам решаю. Когда даешь вору, то он ворует еще больше. Даешь взятку… мзду, а после и всегда придется давать. Порочный круг разрывать нужно! – сказал я.
Отец, было видно, хотел мне ответить, но я уже обращался к Горюшкину.
– Полковник, ты поговорить со мною хочешь? Нарушить заповеди Господни стремишься? – выкрикнул я, приподнимаясь и неловко выбираясь из телеги.
Голова кружилась, но решительность и какая-то злость, жажда найти правду подталкивали меня к действию. Это, может, для всех собравшихся здесь, во дворе Стрелецкого приказа, неважно, что девочка-подросток была едва-едва не изнасилована, а к тому ж избита, опозорена, что я и убил-то полуполковника только лишь потому, что он сам на меня попёр с саблей.
Не я начал. Но дальнейшие события не могут пройти без моего деятельного участия.
– Так что про заповеди? – напомнил я, когда Горюшкин сразу не ответил.
– Какие заповеди? – вдруг опешил полковник.
Я всё приглядывался к нему, почти что против воли. Не мог оторвать взгляда и даже нашел какие-то общие черты в том Горюшкине-отце и в этом полковнике. Оба светлые, почти блондины, светло-русые. При этом нос не картошкой, а крючковатый, будто сломанный. А может, так и было? Рослый, широк в плечах, борода с трудом скрывает серьезный шрам на бороде. Тот олигарх то же обладал внушительными плечами, да и всем прокаченным телом. Спортивный гад был, чтобы его черти отфритюрили.
– Не суди, да не судим будешь! – отвечал я, понимая, что «играть на религии» – может, один из немногих моих шансов.
– Судить? Ты сродственника моего загубил. Ты! Гнилые уды дохлого пса! – прозвучало заковыристое оскорбление.
– Я так понимаю, что ты сейчас имя своё настоящее произнёс? – с вызовом ответил я в детской манере «сам такой».
Казалось, что густая русая борода мужика ожила каждым своим волоском, когда лицо его побагровело от злости. Словно мифическая медуза Горгона, у которой вместо волос были змеи. И я смотрел на этого пышущего жаром мужика. Смотрел, но не превращался в камень. Повывелись Горгоны, не те уже нынче. Хотя, если обратить внимание, как смотрят на полковника другие стрельцы, то можно подумать, что они и вправду превратились в камень.
– Зарублю гада! – раздался истошный крик полковника.
Он извлёк из ножен свою саблю и бросился в мою сторону.
– Дзынь! – ударился металл о металл, высекая искры.
Это мой отец подставил свою саблю, загораживая проход ко мне.
– Ты?! – казалось, что нет предела удивлению полковника.
Он был всесильным. Он унижал, а другие унижались. Он чувствовал себя божком. А теперь этот культ рушится. Это всегда болезненно для самовлюбленного самодура.
Я резко спрыгнул с телеги. Повело, конечно, но за два шага я выровнял равновесие. В руках уже был пистолет, который тайком подложил рядом со мной, под сено, отец.
– Уйди, полковник! Застрелю! Отца моего не тронь! – выкрикнул я, направляя оружие в сторону Горюшкина.
Я бы уже выстрелил. Горюшкин покинул бы этот бренный мир, если бы не отец, который сейчас стоял напротив полковника, наготове сойтись с ним в поединке на клинках. Была опасность задеть родителя. А, может быть, исполнив некое предназначение в одном времени, я должен был убить ещё одного дряного человечишку и сейчас?
Резко просвистела, рассекая воздух, сабля – полковник нанёс боковой удар в сторону плеча моего отца. Родителя повело в сторону, он запутался в своих ногах и рухнул.
– Бах! – уже не сомневаясь, я выжал спусковой крючок.
Глаза полковника расширились, казалось, сейчас глазные яблоки выпрыгнут из глазниц. Он, не веря, посмотрел на свой живот, на меня. А потом глаза злодея поспешили спрятаться – зрачки закатились за веки, и в полной тишине полковник упал на деревянную мостовую.
Уже собралось больше сотни человек, большая часть двора немалой усадьбы была заполнена стрельцами. Все они молчали и смотрели то на меня, то на лежащего без движения полковника. Отец мой сел, зажимая правой рукой рану на левом плече, и в страхе крутил головой. Он будто бы ждал, что толпа сейчас меня сомнёт, растопчет, разберёт на мелкие кусочки.
Но толпа безмолвствовала. Молчал пока и я, стараясь разглядеть в лицах этих людей, чего же они всё-таки больше ожидают. Может быть, того, что разверзнутся хляби небесные – и меня долбанёт молнией? И были здесь стрельцы не только в красных мундирах, хотя таковых большинство. Были и в синих, и в жёлтых… Это резало глаз, так много ярких цветов, а у меня – пелена перед глазами.
Но что-то нужно говорить. Или кто-то другой скажет то, что мне не понравится.
– Что смотрите на меня, други? Али нынче же я не встал на защиту отца своего, как он встал на мою защиту? Али мы с вами не браты, чтоб стоять друг за друга? А если пришёл в дом наш злодей, что обирает нас, принижает нас, рабов из нас делает… Разве ж не достоин такой человек смерти? Слышал я, что жалование вам не дают в урочный час… – я видел, что говорю правильные вещи, и слова шли легко, одно слово за другим, соединясь в годные предложения, без пауз, не давая людям времени опомниться.
Вижу: накипело все же у стрельцов. Недаром они уже в самое ближайшее время, возможно, завтра или послезавтра, начали бы бунтовать. Или раньше? Сейчас? И я стану тем поводом, что позволит переступить стрельцам красную линию? Тут нужно быть осторожным. Я не хочу бессмысленного и беспощадного бунта. Все же я государственник. Энергию бунта, по крайней мере части бунтующих людей, можно и нужно использовать. Редко когда бунтовщик будет себя таковым считать. Нет, он, напротив возомнит, что борется за правду. И нужно тогда дать эту "правду" людям.
Так, может, я опережаю события?
– Вот полуголова, который хотел убить меня. И, может, убил. Видели ли вы, что за рубаха на нем? Шелковая! Видели, что за пояс на нем… шарф? Золотом вышит! Это ли не доказывает, что вас обкрадывал полуголова? – говорил я и чувствовал, что попал правильно.
Деньги, собственный карман – вот что больше всего беспокоило стрельцов. И теперь они еще больше ненавидели полуголову. Почему раньше не увидели, что он очень богато одет, как тот барин? Или даже не знают, что такое шелк? Сейчас это должно быть баснословно дорого.
– И вы терпели все… Ваши семьи все терпели. Я сейчас вам говорю, а кровь моя бежит – сам уже упаду и не встану… Смотрите же, стрельцы! – я рванул на себе рубаху.
Вновь меня повело в сторону. Теперь уже понадобилось три шага, чтобы не упасть и поймать равновесие. Но взору присутствующих открылась картина, которая даже с двух метров от меня должна казаться ужасной. Тело было в крови, частью запёкшейся, частью ещё свежей.
– Вот что сделал полуголова только лишь за то, что я попросил его не насильничать девку! А если бы это были ваши дочери? Вы бы стояли в стороне? – наседал я на внимающую моим словам толпу.
– Сама, небось, виновата. Неча перед мужами простоволосой бегать! – буркнул кто-то из стрельцов, но получил от соседа подзатыльник.
– А ну молчи, Прошка! Али не видишь ты, что у Егорки… э… Егора Ивановича будто крест из груди растёт? Мабыть и Божий человек перед нами! – громко, чтобы слышали многие, сказал дядька Никанор.
А мне показалось, что он даже подмигнул мне.
– Глаголь, отрок. Больно складно баешь! – сказал ещё один мужик. – Словеса твои шибко чудные. Но складные.
Этот был в синем кафтане. Насколько я могу различать по одежде – не из простых.
– А я скажу, коли позволяете! – не растерялся я. – Войско стрелецкое ныне – опора державная. И тот, кто закон нарушает, не товарищ нам, но злыдень…
– Ха… Злыдень! – усмехнулся тот, который уже получил подзатыльник.
– Хлясь! – и ещё одна порция воспитания обрушилась на голову Прошки.
– Дядька… башка ж не жалезная. Ещё отлетит! – пожаловался Прошка, потирая затылок.
Многие стрельцы улыбнулись.
– Стрельчин, сотник, Иван Данилович, я всё в толк не возьму, что ж нам сын твой предлагает, – спросил у моего отца один из краснокафтанников.
– А ты слухай уважливо, так и сразу уразумеешь! – сказал мой родитель, приподнимаясь, всё так же держа зажатой рану, но уже становясь возле меня. – Всё верно сын мой говорит! Доколе терпеть будем, браты? Али я, как сотник, на кого напраслину возвёл?
– Да не… Всё по чести, Иван Данилович, – послышалось в толпе.
Седобородый стрелец, тот, который был в синем кафтане, вышел вперёд. Это явно ещё один из авторитетов в стрелецкой среде. Одет он был так же, как и мой отец, лишь цветом отличался его наряд. Сотник, стало быть.
– А я вот что скажу, товарищи… – начал говорить мужик, сделал паузу, разгладил бороду. – Полковники наши и есть самые воры. У государя просить правды потребно.
– Это у кого ж? Не у Нарышкина же Петра? Артамон Матвеев нынче возвратился. Будет нам ещё хуже, товарищи. Ох, и откупит же он…
– Петра на царствие поставили. И нечего о нём худо говорить! Царь жа наш! – высказался ещё один стрелец.
Как же много мнений, сколько же сомнений в умах стрельцов! На фоне их недовольства полковниками, отсутствием выплат, а ещё и напряжения в государстве, связанного со смертью царя Фёдора Алексеевича… Действительно, эти люди готовы вспыхнуть, преступить через многие правила, пойти на грех.
– Хованский, батюшка наш, говорит нам быти супротив бесчинства Нарышкиных… – раздался новый голос.
Я почувствовал, как теряю внимание стрельцов. Но мне нужно было немного времени, чтобы перевести дух, чтобы закрыть глаза и просто-напросто переждать момент, а не тут же упасть. А потом я выкрикнул:
