Она отпрянула и, когда донья Урсула попыталась пройти, снова ей помешала.
– Донья Урсула, я из благопристойной семьи, нам никогда не приходилось воровать и тем более – защищать свою честь, ибо она всегда считалась само собой разумеющейся. Мне безразлично, что могла наговорить сеньора Эскрива, достаточно заглянуть в ее глаза, чтобы понять, что у нее были причины для вранья, – сказала она в смятении пополам с гневом.
Если бы экономка поверила Кларе, то ей пришлось бы усомниться в словах сеньоры Эскривы, а это привело бы к немедленному увольнению главной кухарки всего за день до празднований. Ее уход стал бы тяжелым потрясением для Кастамара, учитывая, сколько слуг планировалось привлечь в тот же день к подготовке праздника, а Клара была всего лишь кухонной работницей. Да и воровство было не худшим из совершенных преступлений. Сам факт тайного распутства под крышей господина, да еще и так не вовремя, бросал тень на репутацию и христианскую добродетель, которые должны были уважать все обитатели поместья испанского гранда. Клара поняла, что донья Урсула взвешивает все эти обстоятельства, когда та прикрыла глаза. Ей даже показалось, что экономка отчасти поверила в ее невиновность, несмотря на необъяснимую неприязнь к девушке с самого ее приезда.
– Я хочу, чтобы ты немедленно покинула имение, – властно изрекла донья Урсула.
Сеньора Эскрива улыбнулась, довольная. Клара подумала, что та по глупости своей не понимала, что после празднований ее тоже уволят, потому что дракон уже принял решение выкинуть их обеих из своих владений. Она молча покачала головой. Донья Урсула отодвинула ее своей указующей клюкой и отправилась из кухни, но тут раздался голос, который заставил ее мгновенно остановиться.
– Боюсь, донья Урсула, что это будет несправедливо.
Голос был низкий и спокойный, как у ночного сторожа. Там, под притолокой ворот патио, возвышалась огромная фигура Симона Касоны, который со свойственной ему простотой зашел в кухню за новой золой для своих растений.
– Симон, думаю, это не ваше дело, – возразила ему экономка, при этом довольно вежливо. – Командуйте своими садовниками, а этим я займусь сама.
Мужчина снял соломенную шляпу и аккуратно повесил ее на свою морщинистую жилистую ручищу. Потом подошел к столу в центре, отставил принесенные с собой грабли и, подтянув табурет, на который становились посудомойки, оперся на него.
– Это мое дело, дорогая донья Урсула: всякий раз, когда совершается несправедливость, это мое дело. Вы не можете уволить эту девушку по этой причине, потому что если кто и устраивает нежелательные ночные встречи с неким мужчиной, так это сеньора Эскрива, – спокойно сказал он.
У доньи Урсулы вспыхнул взгляд, и она, нахмурив брови, посмотрела на кухарку.
– Это так? – спросила она.
Судя по гневно-недоверчивому взгляду, она даже представить себе не могла, что сеньора Эскрива воспользуется собственным прегрешением, чтобы обвинить работницу. Та начала нервно все отрицать. Клара поняла, что слово сеньора Касоны имело, возможно в силу его возраста, особый вес в доме, поскольку участие главного садовника в спорах между слугами на кухне выглядело чем-то из ряда вон выходящим.
– Послушайте, донья Урсула, вы же знаете, что это так, – спокойно сказал он. – Сеньора Эскрива обвиняет девушку, поскольку прекрасно поняла, что это лучший способ избавиться от соперницы на кухне.
Экономка мельком посмотрела на него.
– Я разговариваю не с вами, сеньор Касона, – ответила она не допускающим возражения тоном и впилась глазами в главную кухарку, которая мгновенно почувствовала себя маленькой и загнанной в угол. – Это так, сеньора Эскрива? Вы подвергли опасности честь Кастамара?
Садовник с усталым видом подошел к донье Урсуле, которая смотрела на него, не понимая, почему этот скромный старик, словно гора, вырос перед ней.
– А я – с вами, сеньора, – отрезал он, – и, при всем уважении, вынужден вам сообщить, что не допущу несправедливости. И если понадобится, то обращусь к герцогу.
Клара, которая испытывала к нему огромную благодарность, остолбенела, как и сама донья Урсула, и сглотнула слюну. Этот крупный, слегка сутулый человек превратился в ее героя, в титана, который бросил вызов установленной власти. Стало очевидным, что у него была возможность обратиться к герцогу напрямую, что мало кто из слуг мог себе позволить. Ключница посмотрела на него и сжала челюсти, прежде чем наградить последним ледяным взглядом сеньору Эскриву, которая разразилась безудержным плачем.
– В этом нет необходимости. Правда очевидна, сеньор Касона, – заключила донья Урсула. – Сеньора Эскрива, вы уволены. Я желаю, чтобы вы тотчас же покинули Кастамар.
Потом она повернулась к садовнику и холодно посмотрела на него.
– Надеюсь, что отныне и впредь, сеньор Касона, вы будете высказываться исключительно по вопросам садоводства, которые входят в ваши обязанности.
Садовник кивнул и, не придавая особого значения этим надменным словам, пожал плечами. Клара вздохнула с облегчением. Донья Урсула вышла из кухни, поставив точку в этом деле, а сеньор Касона сам себе покивал головой, довольный тем, что справедливость восторжествовала. Клара тоже не произнесла ни слова и вернулась в каморку, чтобы привести себя в порядок до начала дня. После этого на кухне осталась только сеньора Эскрива, которая утирала слезы и кричала, что некому будет приготовить ужин, словно не понимая, как ей удалось в один миг потерять все благополучие, которое ей обеспечивала кухня в Кастамаре.
15 октября 1720 года, утро
Мелькиадес поглаживал усы, наставляя племянника по поводу дел и обязанностей, которые предполагает работа комнатного лакея. Тот должен был понимать, что в иерархии слуг он выше учеников лакея и ниже помощников камердинера, которые ниже камердинеров, а те в свою очередь подчиняются сеньору Могеру, управляющему герцога. А он отчитывается перед доньей Урсулой и перед ним. Мелькиадес взял театральную паузу, чтобы убедиться, что молодой человек понял все эти объяснения. Он сидел, опершись локтями на стол, и, сцепив пальцы, наблюдал за племянником.
Юноша, худой как щепка, но сильный, внешне больше походил на мать, чем на отца. Сестра Мелькиадеса Анхелес написала ему из Буитраго-де-Лосойи и попросила пристроить сына на службу к герцогу в качестве лакея, в чьи обязанности входило выносить ночные горшки и готовить их к последующему использованию. Дворецкий подумал, что если тот справится с этой задачей, то сможет успешно пойти по его стопам и сделать карьеру. Судя по всему, работа поденщиком ему претила, и местный священник сказал, что он может научиться грамоте и счету, если постарается. «Там посмотрим», – спокойно сказал себе Мелькиадес, который хорошо знал непостоянство молодежи.
Однако по прошествии нескольких лет юноша был повышен до помощника по кухне, потом до ученика лакея, чтобы позднее подняться до комнатного лакея. Сейчас он уже получал достойную оплату, часть которой после гибели отца на войне каждую неделю отправлял матери. Мелькиадес добавлял к этим деньгам, причем еще до гибели зятя, значительную сумму, чтобы его сестра жила в большем достатке. В определенной степени он взял на себя ответственность за то, чтобы сестра с сыном не оказались на грани нищеты. Сейчас он должен был признать, что племянник, стоящий перед ним в ливрее, вызывал определенную гордость за семью.
– И конечно, никаких женщин, а если так случится, что ты вдруг начнешь испытывать какие-либо чувства по отношению к кому-нибудь из прислуги, то должен сразу же сообщить об этом. Поставишь в известность меня или, если не получится, донью Урсулу, – уточнил он.
– Спасибо за этот шанс, дон Мелькиадес, я вас не разочарую, – отчеканил юноша, будто перед военачальником.
Мелькиадес встал и подошел к нему. Он заметил, что молодой человек немного смущается в его присутствии, но для него это не имело значения, поскольку он считал, что племянник добьется успеха.
– И вот еще что, Роберто, – сказал он, снова поглаживая усы. – Запомни, что я тебе сказал: видеть, слышать и молчать, ибо нет ничего хуже, чем болтливый слуга.
Юноша уверенно кивнул в подтверждение того, что эти наставления навсегда врезались ему в память. В глазах племянника Мелькиадес увидел, что тот превзойдет его. Меньшего он и не ожидал от человека по фамилии Элькиса, пусть даже и по материнской линии.
– Да, сеньор, – ответил юноша, прежде чем тихий стук в дверь нарушил тишину.
– Войдите.
Он увидел в дверях донью Урсулу и, предвидя возможные проблемы, велел Роберто приступать к его новым обязанностям. Юноша слегка кивнул ему и экономке и вышел из комнаты. Мелькиадес вздохнул и внимательно посмотрел на донью Урсулу, медля с приветствием, чтобы подчеркнуть свое достоинство. «И это все, чего я заслуживаю, по мнению этой женщины, – сказал он себе. – Учтивые манеры, за которыми скрывается то, что я не распоряжаюсь прислугой в Кастамаре». Он не мог понять, что происходит в душе у этой ключницы, сводившей все к выяснению отношений. С его стороны их война давно бы могла закончиться, но достаточно было встретиться с ней глазами, чтобы понять, что она никогда не поменяется.
– Добрый день, донья Урсула, – промолвил он наконец.
Она, как и ожидалось, поздоровалась с давно между ними установившейся притворной любезностью, от которой она уже устала, и сообщила, что пришла обсудить чрезвычайно серьезное происшествие. Мелькиадес снова почувствовал занесенный над ним меч, постоянную угрозу, исходившую от экономки с тех пор, как она узнала его постыдную тайну. Она промолчала. Он подумал, что за муха ее укусила на этот раз, и с привычной вежливостью проговорил:
– Присаживайтесь, донья Урсула, и объясните.
Оба сели и посмотрели друг на друга. На этот раз он молчал, затаив дыхание, как в последние годы, ожидая, что она вот-вот предаст огласке его страшный секрет и что весь его мир обрушится в этот миг.
– Мне пришлось безотлагательно уволить сеньору Эскриву. Похоже, к ней по ночам ходил мужчина, и у них под крышей этого дома была… распутная связь, – сказала ему донья Урсула. – Кроме того, она считала допустимым дарить своему посетителю бутыли с вином его светлости. Я уже предупредила сторожей, привратников и охрану, чтобы больше такое не повторилось.
Мелькиадес постарался изобразить удивление. И не потому, что его не тронуло известие, а потому, что почувствовал огромное облегчение, убедившись, что донья Урсула еще не решила поведать дону Диего о его прошлом. Поэтому любая новость казалась ему несущественной. Хотя, конечно, это было серьезное происшествие, и он должен был признать, что экономка избавила его от неприятной сцены личного объяснения с главной кухаркой.
– Несомненно, я удивлен поведением сеньоры Эскривы, – сказал он, резко выдохнув. – Вы поступили должным образом. Однако я поговорю с начальниками служб и сообщу герцогу.
Тут донья Урсула снова воспользовалась своей властью над ним.
– Я сама сообщу его светлости, когда решу проблему с новой главной кухаркой.
Оба прекрасно знали, что именно дворецкий обязан докладывать господину. Мелькиадес бросил ледяной взгляд на донью Урсулу. Она выдержала паузу.
– Я тотчас же отправляюсь в Мадрид на поиски среди знакомых подходящей замены, – закончила она разговор.
Дворецкий поднялся, пытаясь придать солидности своим движениям, и поднял руку, призывая к молчанию. Она умолкла больше ради приличия, чем по приказу, и ровно в тот момент, когда Мелькиадес собирался высказать ей, что его исключительным правом является докладывать господину о таких изменениях, безжалостно прервала его:
– Я была бы вам признательна, если бы вы ограничились тем, что сообщите о произошедшем остальным слугам и велите им помалкивать. Благодарю, дон Мелькиадес.
Дворецкий так сильно сжал кулаки, что даже костяшки пальцев побелели. В очередной раз ему приходилось признать поражение – ему, мужчине, к тому же выше ее по статусу и должности. Он почувствовал непреодолимое желание самому открыть дону Диего свою тайну, даже если это будет означать его поражение в соперничестве с ней. Однако последствием такого необдуманного поступка стало бы его нищенское существование: он бы вернулся в свою любимую каталонскую землю со сбережениями, но без определенного занятия, поскольку никто больше не взял бы его дворецким.
– Как вам будет угодно, донья Урсула, – ответил он наконец.
Она вышла из комнаты, сухо поблагодарив его, а дон Мелькиадес остался с ощущением, что он ущербный мужчина, малодушное и запуганное существо. Он опустился на стул, который заскрипел, как и его дух, столько раз побежденный за эти долгие годы. Потом погладил усы, пытаясь в очередной раз обмануть самого себя, и направился к двери, приняв достойный вид. Перед выходом он на несколько мгновений остановился, собирая воедино осколки своей гордости, и перешагнул через порог с притворной улыбкой, чтобы предстать перед слугами, словно король без короны.
7
15 октября 1720 года, полдень
Диего наблюдал за Франсиско; для него он был самым элегантным мужчиной во всей Европе. Тот сидел, положив одну руку на набалдашник трости в виде головы льва, а в другой вертел бокал с ликером. Потом он перевел взгляд на Альфредо, который устроился поближе к камину и грел ноги. Друзья прибыли в Кастамар сразу после полудня, чтобы разделить с ним трапезу и остаться на следующий день на празднование. Оба они добрались без приключений, если не считать нескольких особо грязных участков на дороге.
Альфредо Каррьон, барон де Агуасдульсес, всегда был большим другом семьи и его лично. Ему было около пятидесяти, и из-за этой разницы в возрасте он всегда был для Диего как старший брат. Их родители тесно дружили еще со времен Габсбургов и считались в свое время самыми известными семьями при дворе, несмотря на сильную несхожесть темпераментов: дон Бернардо, отец Альфредо, был любителем выпить и сторонником телесных наказаний, поэтому его сын в детстве обычно искал защиты у отца Диего. Сын унаследовал спокойный характер матери, мягкой женщины, склонной договариваться и прислушиваться к советам. Увлекающийся политикой, Альфредо все это время критиковал безынициативность испанского двора на европейской арене. Франсиско и Диего слушали его, но при этом оба уже подавали признаки скуки. Альфредо, как всегда, не замечал этого.
– Поражение Испании от европейской коалиции – верный показатель расстановки сил, установившейся на континенте, и слабости испанского двора, – говорил он. – Достаточно обратить внимание на позорное Гаагское соглашение, по которому вся Европа с вопиющей несправедливостью нарушает права короля Филиппа.
Диего ничего не ответил, а лишь кивнул.
– Альфредо, дорогой, не думаю, что мы можем исправить это из Кастамара, – недовольно заметил Франсиско. – К тому же я голоден. Давайте поедим.
Он положил Диего руку на плечо, и они втроем направились в столовую.
– Я так понимаю, твоя матушка и маркиз де Сото к нам не присоединятся?
– Нет, они предпочли отправиться в Мадрид. В театре «Принц» в пять дают представление. «Человек, околдованный силой» Антонио де Саморы.
– Как тебе маркиз? – неожиданно спросил Альфредо.
Диего пожал плечами, и все трое вошли в столовую, оживленную голубыми с золотом тонами полотна эпохи Кольбера – подарка короля Филиппа, – которое так нравилось Альбе.
– Мы с ним едва обменялись парой слов, но у меня такое ощущение, что он не типичный представитель знати, который желает заслужить мое доверие ради каких-то благ, – объяснил Диего. – Он уже два года приятельствует с моей дорогой матушкой, но ни разу не настаивал на приезде в Кастамар.
Они устроились за столом, где прислуга уже расставила серебряные и золотые приборы, которые он лично несколько лет назад заказал известному мастеру Полю де Ламери, ювелиру английского короля, во время своих редких поездок в Лондон. Приборы, разложенные в идеальном порядке, дополняли один из превосходных сервизов из мейсенского фарфора, привезенный из Саксонии и специально изготовленный с клеймом Кастамара. Cеньор Элькиса в окружении управляющего, сеньора Могера, и камердинеров с помощниками ожидал сигнала к подаче блюд. Диего подождал, пока друзья рассядутся, потом жестом приказал подавать бульон и взялся за салфетку. Альфредо развернул свою и повязал ее на шею, чтобы уберечься от брызг. Затем, продолжая беседу о маркизе, сообщил, что при дворе поговаривают о его доверительных отношениях с первенцем короля Луисом де Бурбоном.
– По имеющимся у меня скудным сведениям, – сказал Франсиско, который ограничился тем, что положил салфетку на колени, – у него было не очень много амурных приключений и…
Тут он прервался: от супницы исходил тончайший аромат. Он вдохнул и ощутил множество запахов, которые гармонично сплетались в идеально подобранный букет. Он узнал запах гвоздики и свежей петрушки, который оттеняли небольшие порции только что испеченного пшеничного хлеба, разрезанного на ломтики и обжаренного на свином сальце. Склонившись над тарелкой, он увидел, что друзья делают то же самое, насыщаясь жаром консоме. Казалось, даже сеньор Элькиса, сеньор Могер и камердинеры с помощниками с трудом сдерживали желание наброситься на еду.
Не говоря ни слова, Диего набрал ложку супа и, подув пару раз, пригубил, не дожидаясь, пока Альфредо, как обычно, благословит пищу. Будто божественный эликсир разлился у него во рту, он ощутил смешение тончайших вкусов: корицы и крошеных яиц, медленного огня дров, мяса домашней птицы, вовремя добавленной соли и дополнявшей блюдо нотки миндаля. Ему даже удалось различить легкое послевкусие выдержанного овечьего сыра. Никто из присутствующих не вымолвил ни слова. Потрясенные, они только вкушали этот суп из птицы, ложка за ложкой, будто таинственный нектар, похищенный у олимпийских богов. Когда они закончили, Альфредо произнес молитву во славу Всевышнего, благодаря его за столь изысканное блюдо. Диего, как всегда после смерти Альбы, не стал восхвалять Господа, хотя его желудок и испытывал благодарность за лучшее консоме из тех, что ему когда-либо доводилось пробовать.
Потом подали вертела с жареными до золотистой корочки молодыми голубями в панировке из хлебных крошек, перца и желтка. Герцог попробовал мясо: оно таяло во рту, словно горячее масло, и обладало тонким, изысканным вкусом. Он поднял глаза и, отрезая новый кусок голубя, посмотрел на друзей, которые издавали тихие стоны удовольствия и всем своим видом выражали удивление и удовлетворение. Диего сам был совершенно поражен тем, что его кухарка смогла добиться такого уникального вкуса. Они с отцом не были гурманами. Исключение составляло лишь вино, которое их научили ценить. После этого подали жареную утку, украшенную поджаренными ломтиками пшеничного хлеба и сбрызнутую айвовым соусом. Герцог замер в ожидании, думая, что сложно превзойти то, что они уже отведали. Однако ощутил сильное наслаждение, сладкое и вызывающее, от которого у него вырвался легкий вздох. Как могло это мясо источать столь изысканный аромат? Диего молча пытался дать название этому наслаждению, и наконец в тот момент, когда он смаковал нежнейшие кусочки утки, ему на ум само собой пришло слово «аристократическое». Он почувствовал вкус лука, сочной утиной рульки со специями, сахаром, вином и уксусом, корицей и айвой, которые превращали соус в нечто божественное. Вдохнув нежно-сладковатый запах, его светлость посмотрел на своих собеседников, которые притихли и сосредоточились на своих тарелках.
Диего было забавно наблюдать, как сеньор Элькиса, внимавший в глубине зала каждому его сигналу, делал легкое глотательное движение, отчетливо представляя себе вкус мяса, от которого шел такой изумительный запах. Рядом с ним сеньор Могер непроизвольно раздувал ноздри, пытаясь уловить витавшее по всему залу божественное благоухание. Камердинеры и их помощники переглядывались, плотно стиснув зубы и сдерживая внезапно разыгравшийся аппетит. Разговоры за столом перешли в легкие вздохи, которые сопровождали очередной отправленный в рот кусок утки, и еле слышные возгласы восхищения соусом из айвы.
Вслед за последней сменой блюд по знаку сеньора Элькисы сеньор Могер с остальными слугами заменили фарфор на чайный сервиз из миланской керамики и принесли чистый комплект салфеток из тонкого полотна. Подали несколько чаш с натильей на сливках, к которой прилагались свежеиспеченные вафли и лепешки с сахаром и корицей. Диего украдкой пригляделся к обоим друзьям, которые, едва заметно облизнув губы, безмолвно ожидали нового сюрприза. Еще до подачи десерта главный дворецкий сообщил, что кухарка приготовила два разных варианта: на козьем молоке и на миндальном. Отведав их, Диего вынужден был признать, что никогда не пробовал такого воздушного заварного крема, нежнейшего, со вкусом свежего желтка, не слишком густого, в меру сладкого, как и любое блюдо на этом обеде. Движимый любопытством, он жестом приказал дворецкому подойти.
– Cеньор Элькиса, скажите, – прошептал он ему на ухо, – это готовила сеньора Эскрива?
Дон Мелькиадес поднял бровь, пытаясь найти ответ.
– С вашего позволения, думаю, было бы лучше, если бы вы поговорили об этом с доньей Урсулой. Она настояла на том, чтобы лично обсудить это с вами, – наконец проговорил он, – и… и я из уважения к ее просьбе согласился.
Диего кивнул, не очень понимая, почему дворецкий предпочел, чтобы ключница вместо него объясняла такие вещи, но ему было достаточно, что они между собой договорились.
– Позовите сеньору Беренгер, я желаю поговорить с ней, – приказал он, пока его друзья утирались салфетками, со смехом утверждая, что они еще никогда так не чревоугодничали.
Дон Мелькиадес сделал вид, будто обдумывает ответ, а потом, демонстрируя свои безупречные манеры, наклонился к уху герцога.
– Боюсь, доньи Урсулы нет на месте, ваша светлость. Она весь день отсутствует именно в связи с этим, – уточнил он.
Диего посмотрел ему в глаза и приказал, чтобы сеньора Беренгер зашла к нему, как только вернется. Потом улыбнулся про себя, довольный трапезой, в то время как Франсиско сыпал комплиментами в адрес повара. Герцог пригласил обоих друзей пройти в библиотеку выпить хереса и выкурить по гаванской сигаре. По пути в библиотеку Диего поймал себя на мысли, что его мучает неудержимое любопытство: кто же из его слуг мог приготовить подобную ангельскую усладу?
15 октября 1720 года, после полудня
Наконец-то удача улыбнулась ей, с облегчением сказала себе Амелия, сидя в галерее для женщин в театре «Принц» с маленькой подзорной трубой и одетая в лучшее выходное платье. Разглядывая публику, она заметила балкон герцогини Риосеко: донья Мерседес находилась там со своими камердинерами, лакеем и двумя лейтенантами личной гвардии Кастамаров. Герцогиня сидела рядом с маркизом де Сото-и-Кампомединой, доном Энрике де Арконой, рассудительным, не склонным к скандалам кабальеро, которому Амелия была безмерно благодарна. Без его участия ее сегодняшние намерения имели бы мало шансов на успех. Девушка присмотрелась к нему и нашла его пьяняще привлекательным. На губах маркиза играла соблазнительная улыбка, в глазах читался ум, привыкший скрывать собственные мысли и разгадывать чужие.
Амелия развлекалась, представляя, каково это – соблазнить мужчину, такого искушенного в придворных интригах, хотя по-настоящему интересовал ее не он, а дон Диего де Кастамар. Ходили слухи, что герцог еще не забыл свою жену, хотя со дня ее смерти прошло девять лет. «Мне нужен богатый и влиятельный муж, – с надеждой сказала она себе. – А ему нужна новая жена». Она это прекрасно знала, поскольку несколько лет назад ее отец и донья Мерседес де Кастамар, старые знакомые по приемам при дворе, вели разговор о браке.
Герцогиня-мать в отчаянных попытках найти молодую особу, способную заставить ее сына забыть о своем горе, перебрала дочерей самых знатных семейств. Все они потерпели неудачу, и тогда, шесть лет назад, донья Мерседес, пользуясь дружбой с отцом Амелии, пригласила девушку на выданье к себе в Кастамар на все лето. Там она установила хорошие отношения с матерью и сыном. И хотя ей не удалось растопить сердце герцога, она верила, что смогла, в отличие от других, заставить его забыть о своей беде. Во всяком случае, за те несколько месяцев он несколько раз при ней улыбнулся.
– Я убеждена, дорогая, что, если бы не переполняющая его сердце боль, он выбрал бы вас, – сказала донья Мерседес в конце того лета шесть лет назад. – Даже и не знаю, что мне делать. Возможно, стоит подождать лучшего момента.
Но этот момент так и не настал ни для нее, ни для дона Диего. Да и жизнь Амелии уже не была такой, как прежде. Поэтому, когда она оказалась в бедственном положении в Кадисе, ее подруга Вероника Саласар – единственная, кто не бросил ее, – напомнила ей об этой короткой попытке в прошлом и о возможностях, которые открывались в связи с замужеством в будущем. Как же она была ей благодарна.
– Дорогая, мой хороший друг дон Энрике де Аркона говорит, что встречал герцога на нескольких приемах, – сообщила подруга, – и уверяет, что, скорее всего, сердце дона Диего уже открыто для новой любви… Ему это доподлинно известно, поскольку он приятельствует с доньей Мерседес, его матерью.
– Приехать в Кастамар было бы пределом мечтаний в моем сегодняшнем положении, – ответила Амелия, – но я не вижу никакой возможности сделать это без приглашения.
– Если желаешь, я могу попросить содействия у маркиза. Возможно, он сможет устроить встречу в Мадриде, которая будет выглядеть как случайная, и посодействовать твоему возвращению на ежегодные празднования в имении, – предложила та. – Амелия, очень даже вероятно, что твое появление окажется весьма кстати. В конце концов, только тебе удалось хоть немного растопить его сердце.
«Отчаяние вынуждает поверить в то, что невозможное возможно», – сказала себе Амелия и попросила подругу замолвить за нее словечко перед маркизом, но не сообщать ему о ее перипетиях в Кадисе. Вне всяких сомнений, дон Диего был ее единственным и лучшим вариантом. Ей было прекрасно известно, что при дворе короля Филиппа слишком велика конкуренция между желающими вступить в брак с аристократами и слишком много политических интриг, чтобы она могла найти достойного мужа, но герцог перестал быть желанной добычей для дам на выданье. Он уже слишком много лет не числился среди влиятельных придворных, несмотря на то, что оставался одним из любимчиков короля. Поговаривали, будто его величество во время приступов меланхолии писал ему письма, прося совета, поскольку оба они лишились своих жен, но только и всего.
Ответ маркиза не заставил себя ждать. Она встретится с доньей Мерседес на вечернем представлении, которое состоится в театре «Принц» 15 октября. Место на ее имя уже заказано и оплачено. Кроме того, маркиз не только был готов помочь ей из-за своей дружбы с Вероникой, но и уверял, что, если Амелии не удастся получить приглашение в Кастамар, они с матерью смогут разместиться на любое необходимое время в его личном имении. Поэтому сейчас Амелия сидела в театре, зная, где должны сидеть маркиз с герцогиней. В волнении она отвела взгляд и стала молиться, чтобы слухи о ее кадисских злоключениях еще не дошли до столицы, иначе ее будущее будет навсегда скомпрометировано.
После спектакля Амелия сразу же покинула свое место, чтобы как бы случайно попасться на глаза донье Мерседес, как они договорились с маркизом. В вечернем свете она дожидалась подходящего момента в условленном месте на левой стороне Калье-дель-Принсипе. Встав на носочки, она пыталась разглядеть герцогиню в толпе, но тут неожиданно мужской голос назвал ее по имени. Она предположила, что это маркиз, которому было известно ее местонахождение и который уже знал ее в лицо. Она обернулась с безупречной улыбкой, которая резко застыла на ее лице. Перед ней стоял кадисский знакомый отца, дон Орасио дель Валье, продавец специй, чье брюхо в размерах не уступало его тщеславию.
– Какое удовольствие встретить вас здесь, – сказал он, приглаживая усы.
– Я тоже очень рада, дон Орасио, – лаконично ответила она, моля Всевышнего о том, чтобы он не был в курсе ее злоключений.
– Как жаль, что я встретил вас только сейчас, дорогая, – сказал он. – Я уже отправляюсь в Кадис.
– Да, очень жаль, – обронила она с лучшей из своих улыбок, тем временем в страхе высматривая в толпе лицо маркиза или доньи Мерседес, опасаясь, что они вот-вот появятся. – Иначе мы могли бы спокойно поговорить.
– Конечно, дорогая, – ответил он и немного подошел к ней, пряча в усах похотливую улыбку. – Уверен, что мы могли бы тогда сойтись поближе.
И когда эта жаба положила на ее руку свою лапищу, ее охватила паника. «Он в курсе, – подумала бедняжка, – я пропала». Амелия инстинктивно отступила, не в силах отвести застывшего взгляда от его волосатого лица с блестящими мясистыми губами. Его прикосновение было для нее невыносимо, и девушка попыталась вызволить руку, но он не отпускал. Она почувствовала себя в ловушке и стала слабо сопротивляться, как вдруг чья-то трость сильно ударила по руке жабы. От боли он отступил на шаг, и какой-то кабальеро встал перед ней, чтобы укрыть ее за своей спиной.
– Сеньор, вы не понимаете, когда дама возражает против вашего присутствия? – спросил он с поразительным спокойствием.
