– Я не потерплю, чтобы меня безнаказанно били, – гневно произнес дон Орасио. – Могу я знать, к кому обращаться за сатисфакцией?
– Конечно, сеньор. Позвольте прояснить ситуацию, – сказал кабальеро, почти вплотную подходя к нему. – Я дон Энрике де Аркона, маркиз де Сото, а эта сеньорита, которой вы не давали проходу, находится под моей защитой.
Щеки дона Орасио мгновенно сдулись, а глаза, утратив блеск, наполнились раболепной трусостью.
– Конечно… Конечно, это было… недоразумение, сеньор.
Дон Энрике не произнес больше ни слова, а просто бросил на него суровый взгляд, и дон Орасио, поспешно попрощавшись, затерялся в толпе. Донья Мерседес, которая все это время держалась на расстоянии, наблюдая за сценой под защитой двух своих лейтенантов из личной охраны Кастамара, лакеев и камердинеров, обняла ее и, посетовав на то, как сложно теперь встретить настоящего кабальеро, спросила, как она себя чувствует.
– Превосходно, – ответила Амелия. – Я так рада видеть вас, да еще и в такой прекрасной компании, – добавила она, посылая благодарный взгляд маркизу.
– Да нет же, дорогая… Вы себе не представляете, сколько я про вас говорила и как скучала по вам. Позвольте…
И она представила дона Энрике как одного из самых остроумных кабальеро во всем Мадриде, и Амелия позволила ему взять свою руку в шелковой митенке и поцеловать по всем правилам этикета.
– Рада познакомиться, – сказала она, сделав легкий реверанс и, наклонив голову, соблазнительно улыбнулась ему.
– Это я очень рад.
Герцогиня-мать испытала прилив искренней радости и так же любезно, как в былые времена, не преминула пригласить Амелию в Кастамар погостить столько, сколько пожелает, или хотя бы до окончания ежегодных празднований в имении. Та, следуя правилам этикета и вопреки своим собственным желаниям, отказалась под одобрительный взгляд Энрике де Арконы.
– Я не могу допустить, чтобы, будучи в Мадриде, вы были вынуждены останавливаться на постоялом дворе, – возразила донья Мерседес, следуя традициям испанских грандов. – Самое время немного оживить женским присутствием скорбный дворец моего сына.
С этого момента и до самого приезда в Кастамар время, несмотря на значительное расстояние, пролетело незаметно в основном благодаря присутствию маркиза и его взглядам. Амелия лишь мимолетно отвечала на них, волнуясь и изображая скромность. Он, несомненно, обладал мощной и притягательной аурой, и само его присутствие в карете не оставляло места больше ни для чего. Амелия не смогла подавить игривую улыбку, на которую он ответил еще более непринужденной. Возможно, если ее изначальный план с герцогом не сработает, маркиз мог бы стать превосходной альтернативой. Однако время еще не пришло, и она постаралась избегать его взгляда всю оставшуюся дорогу. Вместо этого она завязала милый разговор с доньей Мерседес о представлении. Герцогиня посоветовала ей произведения Мольера, а именно комедию «Смешные жеманницы» и еще одну, несколько скандальную, под названием «Тартюф», которая во Франции была запрещена до последней трети прошлого века.
– Как я понимаю, ваша бедная матушка все в том же состоянии, – добавила она, ожидая от Амелии подтверждения своих слов. – Как только мы узнали о трагедии, я сразу же написала вашему отцу.
– Мы вам очень благодарны. После нервного припадка, сказавшегося на ее рассудке… – пробормотала Амелия, – она сама не своя. Поэтому он решил удалиться от двора.
– Двор… иногда бывает таким бестактным, – ответила донья Мерседес с отвращением.
– Но таким необходимым, моя дорогая донья Мерседес, – заметил маркиз.
Наконец экипаж проехал невысокую стену вокруг имения Кастамар и оказался на усаженной каштанами мощеной дороге, которая вела к главному зданию. Остались позади казармы и пост охраны с небольшим гарнизоном, а также постройка, в которой находились кучерские и конюшенные службы. Как пояснила донья Мерседес, сын приказал перестроить последние, чтобы сделать проживание слуг более удобным. Потом они проехали по каменному мосту, украшенному колоннами с гранитными шарами наверху – именно таким она его и помнила, – пересекли ручей Кабесерас, приток реки Мансанарес, и, поднявшись на несколько поросших соснами холмов, добрались до небольшого плато. По мере продвижения экипажа перед ними начинал вырисовываться подсвеченный изнутри замок Кастамар. Амелия испытала то же чувство, что и в свое первое посещение. Он показался ей простым, но величественным сооружением, скорее в стиле Бурбонов, чем Габсбургов прошлого века.
Миновав решетчатые ворота шириной в двенадцать локтей[22 - Примерно 6,5 метра.] с позолоченными остриями, они продолжили путь по одной из прямых аллей, вдоль которых росли тополя и были разбиты клумбы. Глаза Амелии горели, она подумала, что эти сады с их красными, оранжевыми, желтыми цветами в лучах заходящего солнца вполне могут соперничать со знаменитыми садами Франции. Они подъехали с левой стороны здания и оказались на продолговатой площади, которая оканчивалась главным фасадом. Экипаж остановился у парадного входа, обрамленного большими колоннами с каннелюрами, где их уже ожидали слуги. Поставив ногу на первую ступеньку, Амелия восхищенно взглянула на четырехэтажный дворец и снова ощутила себя в безопасности.
Затем она покинула карету при помощи одного из камердинеров, оставив дона Энрике позади. Донья Мерседес, снимая шляпку с перьями, спросила у дворецкого про своего сына. Когда они поднялись по ступеням величественного портика, им навстречу с поклоном вышел камердинер, чтобы забрать наиболее тяжелые вещи. Герцогиня улыбнулась ему и пригласила маркиза и гостью подождать в одном из маленьких залов, примыкающих к огромной, отделанной яшмой гостиной. Так они и поступили, пока она отдавала распоряжения главному дворецкому помочь им со всем необходимым, а потом исчезла в одной из галерей дворца.
Амелия сняла свою шляпку и подошла к огромным окнам.
– Какой прекрасный вид, – сказала она, чтобы заполнить паузу.
Маркиз положил свою треугольную шляпу на одно из кресел и налил себе ликера. Она стояла спиной к нему и притворялась, что восхищается видом из окна. Дворецкий убедился, что от него больше ничего не требуется, вышел и прикрыл за собой дверь салона, оставив снаружи двух посыльных на случай необходимости.
– Сеньорита Кастро, мне нужно вам кое в чем признаться. Наша общая знакомая раскрыла мне ваш секрет, – прошептал маркиз.
От этих слов лицо ее тотчас же похолодело, но Амелия постаралась не подать виду. Она даже не обернулась.
– Я знаю, что ваш отец умер два года назад, – продолжил маркиз, – и задешево продал поместье в Кадисе, чтобы оплатить карточные долги, и что вам в наследство досталась лишь нищета. Также я узнал от доньи Мерседес о попытке вашего отца породниться с Кастамарами и понимаю, что сейчас, движимая отчаянием, вы собираетесь снова испытать судьбу. Вы должны действовать предельно осторожно: если при дворе узнают о вашем положении, вы станете изгоем. Вас перестанут принимать в приличных домах.
Неужели он привез ее сюда, чтобы воспользоваться ее несчастьем, как все остальные в Кадисе? Амелия повернулась, опустив голову и почти не глядя на него от стыда.
– Вероника не должна была вам ни о чем таком рассказывать, – сказала она. – Достаточно было сообщить вам о моем желании попасть на праздник.
– Настоящая подруга не обманывает, – деликатно возразил он. Потом отпил из бокала и медленно подошел к ней почти вплотную. – Но услышьте меня: вам не нужно ничего бояться, – продолжил он спокойно. – Я здесь для того, чтобы помочь вам во всем, в чем вы нуждаетесь, и сохранить вашу тайну. Нас с Вероникой связывает многолетняя дружба, которой обязано мое участие в вашей судьбе, да и сам я бы не смог оставить даму в беде.
Амелия сглотнула. Ей так хотелось поверить в его слова… Однако она не знала, что ответить. Этот мужчина привез ее в Мадрид, спас из лап этой жабы дона Орасио менее двух часов назад, устроил так, что она оказалась в Кастамаре, – и все это, зная о ее прошлом. Ее раздирали противоречивые чувства: безграничная благодарность и беспокойство о том, как бы не доставить ему неприятностей.
– Если в Кастамаре узнают о моем положении, о том, что вы, зная о нем, привезли меня сюда, возможно, у вас будут…
Ей стало не по себе от нахлынувшей волны воспоминаний о последних четырех годах, и у нее дрогнул голос. В молодости ее отец сколотил состояние, занимаясь импортом табака из американских колоний. Благодаря этому он сделал себе имя успешного торговца в Севилье, Картахене и Кадисе. У него завязались знакомства с представителями аристократии, которым он продавал ввозимый табак. Амелия все еще помнила слова, которые он произнес во время прогулки по Севилье в собственном ландо: «Дочь моя, ты еще породнишься с представителем знатного рода». Таким образом, она отказалась от выгодных предложений богатых андалузских семейств, пока отец подыскивал ей идеального мужа, который наградил бы ее титулом. И наконец, как им казалось, они нашли его в Кастамаре. Однако этому не суждено было сбыться, и, пока шли эти бесплодные поиски, подходящий для замужества возраст подходил к концу. Через год после неудачи с доном Диего, когда Амелии исполнилось двадцать пять, возрастной предел для женщины, – тот день никогда не сотрется из ее памяти, – появился барон де Саара, дон Луис Вердехо-и-Касон, которого пригласил на праздник отец. Она уже успела с ним пару раз поговорить, и, несмотря на свой возраст – тридцать восемь лет, – он хотел заключить с ней второй брак. Отцу он казался прекрасной партией. Благодаря ему семья получила бы титул, а Амелии не нужно было бы спешить с детьми, поскольку у барона они уже были. Хотя родись дети – был бы повод для радости.
Все планы рухнули, когда с матерью случился нервный приступ, после которого она на всю жизнь осталась полоумной. Бедную хватил удар во время празднования двадцатипятилетия дочери. Безумно боясь потерять жену, отец с головой ушел в азартные игры и спиртное, позабыв об отцовских обязанностях перед Амелией. В последующие два года он растратил все свое богатство, приданое жены и будущее приданое дочери. Дон Луис, барон, испарился сразу же, как только до него дошли слухи о безумии своего будущего тестя и о том, что нет никаких шансов на выздоровление будущей тещи.
Амелию, у которой в нежном цветущем возрасте отбоя не было от поклонников из высшего андалузского общества, очень скоро отвергли из-за недостатка средств. Ей удавалось какое-то время скрывать бедственное положение семьи, а кредиторы уже выстраивались в очередь у дверей ее имения. Через год она уже не удивилась, когда январским утром обнаружила отца мертвым. С той роковой минуты она осталась одна с матерью, которая не могла даже слова сказать, не пустив слюни. Амелии в наследство досталось очень мало – ее обязательная доля; на эти деньги они смогли просуществовать последние два года, добиваясь расположения влиятельных мужчин Андалузии. В конце концов один из них, когда она уже находилась в полном отчаянии, предложил ей вместо милосердия коммерческую сделку, по которой она должна была уступить его просьбам, чтобы не оказаться в полной нищете.
Амелия попыталась стряхнуть с себя эти тягостные воспоминания, почувствовав приближение дона Энрике. Сама того не осознавая, она отвернулась с еще большим смущением.
– Сеньорита Кастро, – ласково начал он. – Посмотрите на меня.
Она медленно повиновалась. Амелия ощутила, как ее обволакивает источаемый маркизом аромат свежего персика, а жемчужный блеск его глаз обещает защиту.
– Не беспокойтесь об этом, это наш секрет, – прошептал он, глядя ей в лицо. – Я пойму. Если вам больше не нужна моя помощь, я не буду настаивать, я просто предлагаю ее вам.
– Что вам нужно от меня? – спросила она. – Я знаю, что никто просто так ничего не делает, и…
– Не обижайте меня, сеньорита Кастро. С моих губ не сорвалось ни одной просьбы.
– Поверьте, я в ваших руках… Я…
Амелия почувствовала, что больше не в силах выдержать это напряжение, и ее щеки запылали как маки. Глаза наполнились подступившими слезами. Ее охватили беспомощность и разочарование. Она, испытавшая столько унижения от лицемерных взглядов, созерцавших падение ее отца в бездну, снова оказалась в такой же опасной ситуации в Мадриде.
– Чш-ш, не будьте ребенком. Уверяю, никто в мире больше не побеспокоит вас, если позволите мне об этом позаботиться. Никто и никогда не сможет навредить вам или вашей репутации, – закончил он, роняя слова так близко от нее, что она задрожала, – поскольку я буду вашим щитом и раздавлю любого, кто только осмелится на такое.
Сама не осознавая того, она почувствовала, как из глубин отчаяния змеей выползает глубокое, молчаливое влечение, кругами расходясь внутри ее живота. Возможно, причиной был шепот дона Энрике, те слова, которые она так мечтала услышать, его врожденное изящество или невыносимо соблазнительный жест, когда он взял ее за руку. Затем в двери дважды постучали. Дон Энрике мгновенно отошел от Амелии, оставив ее в замешательстве; дрожа всем телом, она глядела в окно, в то время как створка двери открылась, хотя никто не давал разрешения войти.
Все еще стоя спиной к дверям, девушка увидела в отражении стекла мужчину, скорее мулата, чем чернокожего, одетого как кабальеро, которого она сразу же вспомнила. Еще до ее первой поездки в Кастамар отец советовал ей вести себя с ним вежливо, но держаться на расстоянии. Вся Испания смеялась – конечно, всегда за глаза – над этой причудой дона Абеля.
– Господин маркиз, сеньорита Кастро, прошу прощения, что прерываю. Матушка попросила проводить вас в задние комнаты к дону Диего, – сказал он с изысканной вежливостью.
– Добрый вечер, дон Габриэль, – ответила Амелия, повернувшись к нему.
Ей показалось, что его черты, несомненно унаследованные от белого мужчины и черной рабыни, стали еще утонченнее с тех пор, как она видела его в последний раз: тонкий, удлиненный, не плоский, как у представителей его расы, нос, заостренные скулы и пропорциональные губы; сильные руки и широкие, как у быка, плечи.
– Очень рад снова видеть вас, сеньорита Амелия, – ответил дон Габриэль, вежливо кивнув.
– Я не слышал, чтобы тебе разрешили войти, – сказал, подходя к нему, заметно недовольный дон Энрике.
Амелия заметила, как темнокожий с высоты своего роста перевел взгляд на дона Энрике, который остановился перед ним. Необычность этой ситуации несколько смутила ее. Маркиз, будучи меньше ростом – ведь дон Габриэль с поднятой головой был на голову выше и вдвое крупнее, – казался облеченным огромной властью. Несмотря на это, она в жизни не встречала цветного человека, который бы так уверенно держался перед белым. Он смотрел маркизу в глаза как равному, без подобострастия. Любой другой представитель знати почувствовал бы себя оскорбленным и покинул дом, тем самым скомпрометировав хозяина.
– Дверь была прикрыта, ваше сиятельство, я не хотел вам помешать, – ответил он, не отводя своих черных глаз.
Маркиз подошел еще ближе, почти вплотную.
– Больше никогда не входи без разрешения, – невозмутимо сказал он. – Этого требуют хорошие манеры.
– Мне жаль вам об этом говорить, господин маркиз, но мне не требуется разрешения, – вызывающе ответил тот. – Я Кастамар, а это мой дом, и, учитывая, что вы мне тыкаете, прошу вас обращаться ко мне сообразно моему положению.
Амелия отступила на шаг с округлившимися от удивления глазами и прикрыла рот рукой. Этот темнокожий возник перед маркизом, как титан Прометей перед богами, чтобы передать огонь людям. Такое поведение цветного по отношению к белому, да еще и представителю знати, чей статус явно был намного выше его, переходило все границы, даже несмотря на то, что в этом доме с ним обходились как с Кастамаром. Маркиз мог потребовать от хозяина дома формальных извинений за столь унизительное обращение, но он лишь улыбнулся, показав хорошее расположение духа.
– Этого ты от меня не дождешься, но, учитывая, что донья Мерседес считает себя твоей матерью, а я ее искренне уважаю, самое большее, что я могу сделать для такого нетипичного негра, как ты, так это просто не замечать, – спокойно ответил он.
– Этого будет достаточно, маркиз, – ответил тот с поразительной простотой. – А сейчас я проведу вас к остальным.
Амелия кивнула, не зная, что и подумать об обеих сценах, свидетелем которых она только что стала. Она посмотрела на темнокожего и вежливо, но отстраненно улыбнулась, как и в прошлый свой визит. Даже сейчас она не знала, как себя с ним вести. С противоречивыми чувствами она следовала за ним по галерее, что вела во внутренние закрытые дворики здания. И, проходя по крытой галерее с дорическими колоннами и стрельчатыми арками, она вдруг почувствовала, что ее решение приехать в Кастамар будет иметь для нее неожиданные последствия.
8
15 октября 1720 года, вечер
Клара раздула огонь в печах, чтобы приготовить птицу для супа и трех первых мясных блюд на ужин: медальонов из говяжьей вырезки на луковой подушке с яблочным пюре, тефтелек из птицы и молодых голубей на вертеле. Позднее планировалось подать жаркое из гуся на древесных углях, которые она расшевелила кочергой. На десерт, помимо «ажурных» королевских салатов[23 - Красиво выложенная на тарелки смесь фруктов, зелени, орехов и порезанных кружками отварных яиц.], она приготовила творожное суфле с ежевикой, которое, по ее мнению, должно было понравиться господину. Как ей сообщила Элиса Коста – ее единственная на тот момент подруга, – дон Диего любил во время своих прогулок собирать ягоды с кустов ежевики, растущих в имении.
Она осознавала, что радость от приготовления этого ужина продлится всего несколько часов, пока из Мадрида не вернется наводящая на всех ужас ключница. Однако за последние десять лет она не могла припомнить ни одного столь же счастливого дня, как этот. Она посмотрела в сторону, ожидая, что в любой момент может войти вздохнувшая с облегчением после увольнения главной кухарки Кармен дель Кастильо и обе посудомойки, Мария Солер и Эмилия Кихано, которые, как беспризорные кошки, прибились к кухне, потому что им больше некуда было идти. Улыбнувшись про себя, она зачерпнула столовой ложкой еще горячую кашу и покормила Росалию. Та, показывая пальцем в пустоту, пыталась произнести какое-то ей одной понятное слово. Клара присела на маленький табурет, которым пользовались, чтобы добраться до верхних полок, и задумалась. Пережить первые шесть дней в Кастамаре уже было чудом. Она, не рассчитывавшая на большее, чем чистить чеснок, молоть зерно, потрошить цыплят и намазывать масло, смогла полностью самостоятельно продумать и приготовить обед для господина и его гостей. И, что самое любопытное, обязана она всем этим от начала и до конца была решению экономки.
Перед отъездом в Мадрид донья Урсула подошла к Кармен дель Кастильо и сообщила, что та должна сделать все, чтобы до ее вечернего возвращения никто не заметил отсутствия сеньоры Эскривы. Хватило одного взгляда, чтобы Кармен поняла, что если не справится, то экономка вышвырнет ее на улицу, особенно если привезет новую главную кухарку, которая, возможно, в качестве своей помощницы порекомендует кого-нибудь из своих. Ведь Кармен, которая на самом деле была простой второй помощницей, могла уверенно приготовить не более двадцати блюд: из них лишь два или три не были повседневными и могли быть должным образом поданы. Вот почему, когда донья Урсула ушла, она принялась дрожать и от волнения не могла даже яйца взбить. Посудомойки, еще более вялые, чем когда-либо, ощипывали голубей и натирали на терке хлеб на панировку, не поднимая головы от стола. Так прошло полчаса, пока Кармен не удалилась в галерею, ведущую в погреб. Клара нашла ее там рыдающей за дверью маленького погреба. Очень нежно она положила ей руку на плечо. Та обернулась, вытирая слезы, и посмотрела на нее тем измученным взглядом, который Клара хорошо знала.
– Она меня выгонит, – сказала Кармен. – Я не умею готовить так, чтобы соответствовать господину…
– Я умею, – уверенно ответила Клара. – Если позволишь, то уверяю тебя, что дон Диего и его друзья получат лучший обед из тех, что они когда-либо пробовали.
Кармен посмотрела на нее как на ангела, осознав, что сможет и дальше получать свое жалованье. Клара улыбнулась, увидев, что обветренное лицо Кармен становится менее напряженным. Ее же лицо, напротив, наполнилось радостью от того, что она целый день будет заведовать кухней Кастамара. Они вместе вернулись на кухню и там, под руководством Клары, начали готовить обед: для господина и его друзей, а также для прислуги. Так она весь день провела среди печей: без остановки убирала и готовила, будто в распоряжении у нее был целый штат помощников, соответствующий большому дому. Сейчас, когда уже начало смеркаться, она могла лишь сказать себе, что все прошло наичудеснейшим образом, что это был день, о котором можно было только мечтать и за который она отдала бы сто других.
Клара докормила Росалию и вытерла ей губы. Девушка, давно не знавшая ласки, неожиданно обняла ее и назвала по имени. Клара засмеялась, а потом чистым платком вытерла ей лицо и руки. Настоящее чудо, что это создание смогло выжить под присмотром сеньоры Эскривы. Она поднялась, чтобы снова раздуть огонь в печах – как раз к возвращению Кармен и обеих посудомоек после короткого отдыха.
Раздав им краткие указания, она направилась к ответственному за буфет, чтобы приказать помощникам принести вырезку для медальонов. Потом она сходила в службы, отвечающие за подачу еды и фруктов, чтобы принесли сезонные яблоки, очистили их от кожуры и семечек и перетерли в пюре. У нее с собой были две тетрадки, чернильница и перо, чтобы записать все расходы, но стоило ей попытаться открыть дверь, как та резко застопорилась. Ее рука соскользнула с дверной ручки, и она костяшками стукнулась о дерево. Она вскрикнула и, переступив порог, обнаружила, что стоит перед герцогом и что это он помешал двери распахнуться. Клара сделала глубокий вдох и склонила голову, присев в низком реверансе, опять же более подходящем даме, чем служанке.
– Простите, ваша светлость, я не знала…
– Ничего страшного, сеньорита Бельмонте, – прервал ее герцог. – Это я был неосторожен.
Она снова слегка кивнула и сделала легкий реверанс в знак вежливости, про себя отметив, что он любезно назвал ее по фамилии: было очевидно, что дон Диего в какой-то момент поинтересовался по поводу нее.
– Ваша светлость.
– Позвольте взглянуть, – внезапно сказал дон Диего, осторожно беря ее за руку с намерением лишь проверить, все ли в порядке.
Клара почувствовала сильное, уверенное прикосновение и не смогла не поднять головы. Она рассмотрела черты его лица, словно написанные маслом, его янтарные глаза, которые разглядывали ее руку. Она почувствовала, как он, не замечая того, кончиками пальцев нежно поглаживает ее ладонь, и по спине у нее побежали мурашки. Она вспомнила, как дон Диего обнаружил ее подглядывающей за дверью, и захотела извиниться, но герцог поднял глаза и какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Через секунду он улыбнулся, кивнул, как это принято у благовоспитанных кабальеро, и отступил на шаг, изящно отпустив ее руку.
– По-видимому, ничего серьезного. Простите еще раз, – повторил он, неожиданно смутившись, и повернулся, чтобы уйти.
Клара сделала вдох и присела в реверансе, но без поклона, и тут герцог остановился и вернулся к ней, будто вспомнил, зачем спускался в кухню. На этот раз она смотрела в пол и ждала, когда господин заговорит.
– Я собирался сообщить сеньоре Эскриве, что сегодня буду ужинать один. Остальные уже поужинали в другом месте, а дону Франсиско и дону Альфредо потребуется лишь легкий ужин. Они вечером вернутся с охоты уставшие, – добавил он.
Повисла тишина, вынудившая ее взглянуть на него, и его медовые глаза снова посмотрели на нее. Ей показалось, что она почувствовала в его словах извинение. Обычно хозяин дома не спускается в эти помещения, и понятно, что сделал он это не ради того, чтобы сообщить сеньоре Эскриве количество присутствующих на ужине, поскольку ему достаточно было передать это через любого из слуг. Она даже не могла себе представить, что привело его сюда. Клара кивнула и продолжила благоразумно хранить молчание, посчитав, что сообщать господину об увольнении сеньоры Эскривы неразумно, раз его еще не поставили в известность. Возможно, донья Урсула не хотела этого делать, пока не возьмет все под свой контроль. Герцог прочистил горло и нарушил молчание:
– Но, кроме нас с матушкой и маркиза, в доме будет еще одна гостья – сеньорита Амелия Кастро, которая поужинает у себя в спальне, – добавил он. – Надеюсь, у сеньоры Эскривы не возникнет проблем из-за столь позднего предупреждения.
Они в третий раз встретились взглядами, и Клара сглотнула, не очень представляя, что ответить.
– Абсолютно никаких, ваша светлость, – сказала она наконец, пряча волнение.
Герцог повернулся, не сказав больше ни слова, а она присела в реверансе, который он уже не увидел. Она постояла, пока он не прошел по коридору и не исчез за углом. Тогда, подумав, что было бы неплохо, если бы одна из посудомоек узнала, что именно сеньорита Кастро предпочитает на ужин, сама не зная почему, поднесла руку к носу и вдохнула сладкий цветочный аромат эфирных масел розы и лаванды, который дон Диего оставил на ее коже.
15 октября 1720 года, поздний вечер
После встречи с сеньоритой Бельмонте Диего ушел таким же заинтригованным, как и пришел. По тому чувству неловкости, которое испытала девушка, когда он заговорил о сеньоре Эскриве, было ясно, что на кухне что-то произошло. Однако герцог предпочел не спрашивать ее об этом, поскольку прекрасно понимал, каким будет ее ответ. Никто из слуг не мог сказать ему, кто приготовил эту божественную пищу днем, но все вместе и каждый по отдельности, включая дворецкого, ссылались на сеньору Беренгер как на единственную, кто сможет точно ему ответить. Если бы он приказал, они обязаны были бы немедленно удовлетворить его любопытство, но Диего полагал, что раз экономка предпочла рассказать ему все лично по возвращении из Мадрида, то этим она хотела избавить его от излишних забот. Именно поэтому его светлость предпочел подождать, уважая таким образом желания своей драгоценной ключницы. Кроме того, тому, кто болтал больше положенного, был гарантирован строгий выговор от нее. Герцог вынужден был признать, что сеньора Беренгер была незаменима в Кастамаре: одно только ее присутствие заставляло работать все имение. Он предполагал, что дон Мелькиадес должен был ее уважать и высоко ценить ее работу, поскольку она была не только экономкой, но и своего рода управляющей, что избавляло его от многих проблем.
Диего не только допускал такое положение дел, но и своим благоволением поощрял ее за усердие. «Если бы она была мужчиной, то была бы лучшим дворецким», – сказал он себе. Он искренне ее ценил, особенно благодаря Альбе, которая при жизни помогала ей в личных делах. И действительно, когда Альбы не стало, он подарил экономке одну из драгоценностей из ее приданого – серебряный кулон с маленьким сапфиром в центре. Ключница не знала, как и благодарить его за это, и с того времени не проходило и дня, чтобы она не начищала его до блеска. Кроме того, наряду с немногими избранными слугами, он включил ее в свое завещательное распоряжение, по которому в случае его смерти она получит определенную сумму.
При этом если для Альбы ключница была правой рукой, то для него, как когда-то для его отца, таким человеком, несомненно, был Симон Касона. Их объединяла любовь к садоводству и взаимодополняемость характеров. Этот старик был, наверное, одним из самых уважаемых им людей, вызывавших у него глубокое восхищение. В отличие от других, которые обязательно воспользовались бы их дружбой для собственного блага, главный садовник никогда его ни о чем не просил, даже когда в чем-то нуждался. Диего хорошо помнил, как в его маленькой комнате протек потолок, и лишь спустя два месяца, в зимнюю стужу, дон Мелькиадес обнаружил, как тот пытался залатать дыру, поднявшись на крышу и к тому же заплатив за материалы из собственного жалования. Когда Диего вмешался, то узнал не только о дыре, но и о том, что у бедолаги сломалась одна из жаровен и что его тюфяк полностью пришел в негодность.
– Боже милостивый, Симон! – отругал его Диего. – Мне кажется неправильным, что я узнаю? о ваших проблемах только потому, что дон Мелькиадес увидел вас на крыше.
Добрый человек сослался на то, что может справиться сам. Конечно, герцог этого не позволил. Он приказал не только починить крышу, но и перестроить комнату, расширить ее, добавить камин, маленький личный буфет, добротный шкаф и настенные часы. Помимо этого, он приказал сжечь тюфяк и раму и распорядился поставить кровать с небольшим балдахином и перьевым тюфяком. Бедный садовник был тронут до слез и повторял, что не заслуживает такого расточительства. Поэтому герцог искренне ценил старика, который с самого детства был подле него. Он хранил в душе целую коллекцию приятных воспоминаний: то, как Симон находил простой выход из самых сложных ситуаций; полученные от предков знания о садовых деревьях, цветах и кустах; утешение, которое он получил после смерти Альбы в его размышлениях о жизни и смерти всего на земле; его безошибочная манера руководить подчиненными – твердая, но доброжелательная. Симон был преданным и незаменимым человеком в Кастамаре.
Диего прошел сквозь ряд цветников. Уже стемнело, и если бы не лампы, которые обязательно зажигали в сумерках, то он бы его и не приметил. Симон стоял рядом с навесом для инструментов и загружал в пустую тачку компост, от которого шел гнилостный запах. Ему показалось, что старик, чьи руки все еще были мощными, слишком много работает.
– Симон, не поздновато ли для работы? – спросил герцог, ощущая холодный ветерок со стороны гор, который предрекал смену времени года.
Мужчина улыбнулся, добавив морщин своему иссушенному солнцем лицу, и продолжил собирать инструменты. Диего показалось, что Симон, на которого едва падал свет от ламп под навесом, похож на древнюю, примитивную силу самой природы, которая со временем затерялась в этом саду.
– Ваша светлость, растения должны получить удобрение вовремя. Вам это известно лучше всех, – ответил садовник, вешая лопату на место.
– Оставьте все это и подойдите, – мягко приказал герцог, показывая, что пора заканчивать.
– Подождите, ваша светлость, подождите. Секундочку, – сказал тот, пользуясь их дружбой.
Диего вздохнул и подождал, пока старик вернет на место все инструменты, поскольку слишком хорошо знал неутомимый характер Симона, который поступал так из логичной жизненной необходимости доводить дело до конца. Он вспомнил, как в детстве тот всегда говорил ему, показывая, как ухаживать за растениями в парнике, что если уж берешься за работу, то потрать столько времени, сколько нужно, чтобы выполнить ее хорошо. Симон закончил, и они вместе направились к навесам, где садовник, по-видимому, хранил кожаный фартук и перчатки.
– Меня кое-что заинтриговало, хочу спросить у вас… – начал Диего.
Симон кивнул, и герцог немного помолчал перед тем, как задать вопрос, поскольку не хотел, чтобы его любопытство было неправильно истолковано.
