– Ты некрасивая.
– Ты здесь больше не главная…
– И еще ты противно-рыжая, морковка.
Я снова повернулась. Они ходили по кругу, мелькая перед глазами. Кривлялись. Им было весело. Они дразнили, как и того пса за забором в псарне, что не успокаивался и постоянно лаял, взбешенный своей беспомощностью.
– Некрасивая.
– Ты с грязью на носу.
– Неправда, – меня затрясло. – Джосеми написал, что я красивая, – вспомнив о записке, я подняла руку и показала ее. – Я не морковка, и никто меня никуда не отправит. Папа меня любит, ясно вам? А вы подлые.
Но ответом мне был веселый девичий смех. Одна из драконесс подбежала и выхватила из моих пальцев листок.
– И правда, записка! Джосеми, тебе что, нравится морковка?
– Я ничего не писал, – рассерженно прокричал он. – Что за идиотский розыгрыш?
– О нет, Джосеми, ты влюбился в морковку! – теперь все принялись доставать и его.
Мне же стало так противно. Какие они все гадкие и жестокие!
– Я ничего не писал, – рявкнул он и быстро выхватил бумагу из рук родственницы. – Это что? Это ты сама написала? – Он уставился на меня. – Зачем?
– Я ничего не писала! Мне это она передала, – я быстро нашла взглядом нужную девочку и указала на нее пальцем.
Та поджала губы и просто сбежала в сторону беседки.
– Не ври, морковка, – снова влезла та самая белобрысая, что стояла рядом с Джосеми. – Моя сестра ничего тебе не давала. Ты влюбилась в нашего братца. Влюбилась! Морковка влюбилась!
Они смеялись, я же не понимала, откуда столько ненависти.
– Да за что вы меня так? – закричала я, смотря на Джосеми. Он был немного старше их. – За что?
Он стиснул челюсть, записка в его руках вспыхнула и сгорела.
– За что, – девочка задрала нос. – А думаешь, раз папочка богаче нас, так можешь важной себя считать? Хвастаться садом и украшениями? Дразнить пирожными?
– Да я же для вас старалась, – мне стало так обидно. – Вы…
– Морковка сейчас заплачет, – кто-то кинул в меня землей.
Я не успела прикрыть руками лицо, и грязь врезалась в щеку.
– Кидайте в неё, пусть поплачет.
Моя челюсть затряслась. Я все так же смотрела на Джосеми.
Но он не вмешивался. Комья земли, брошенные с усмешкой, больно врезались в меня, оставляя царапины и грязь на коже и еще более глубокие следы – на сердце. Каждое хихиканье, долетавшее со стороны моих новых «родственников», было острее любого камня. Мое горло сжалось от кома обиды, а глаза предательски застилала влага.
Не выдержав, я развернулась и побежала.
Куда? Не знаю. Лишь бы подальше отсюда.
– Леди Виола, стойте! – за моей спиной закричал работник псарни, но я не успела ничего понять.
Хлопок, грохот сорванной петли. Я обернулась и увидела, как огромный, мускулистый черный пес выбил калитку вольера и ринулся на меня. В его глазах горела слепая ярость, а мои ноги словно вросли в землю от ужаса. Закричав, я инстинктивно закрыла лицо ладонями. Последовал грубый удар в грудь, от которого я рухнула на спину. Воздух вылетел из легких.
А потом – рычание. Жуткое, низкое. И нестерпимая, разрывающая боль в ноге. Такая острая, что белые искры брызнули из глаз вместе с непрошеными слезами. Моё тело пронзил крик, которого я сама не узнала – полный чистого страха и агонии.
– Леди, не шевелитесь!
Ко мне бежали на помощь, но голоса мужчин тонули в моих рыданиях и визгах. Пес, почуявший кровь, глубже вцепился в мою ногу и принялся трепать ее, таская меня по колючей земле.
Детский смех, наконец, прекратился. Они все замерли и смотрели на меня испуганно, поняв, что забава зашла слишком далеко. А в центре стоял Джосеми. Сквозь пелену слез я видела, как шевелятся его губы, он будто что-то говорил. Но не мне. Скорее самому себе.
Он обернулся на хихикавших девиц и, наконец, подняв руки, в отчаянии запустил пальцы в волосы. Мне показалось, что этот жест говорил не об ужасе за меня, а о досаде за испорченное развлечение.
– Сейчас, леди, сейчас, – псу с силой разжимали челюсти, а я лежала, не в силах пошевелиться, и не могла оторвать глаз от своих новых родственников. Их бледные лица причиняли почти ту же боль, что и клыки пса. Им не было меня жалко. Они испугались собаки, и не более.
За что меня? Потому что я богаче? Потому что накрыла для них стол с угощениями? Они решили, что я выставляюсь.
Мысли тонули в дикой боли и страхе.
Закрыв глаза, я заплакала уже молча.
Обидно и больно…
… Меня отнесли в дом и уложили в постель в моей комнате. Служанка, охая, приложила к жуткой рваной ране полотенце, чтобы остановить кровотечение. Вскоре появился и лекарь, а вместе с ним и отец.
Я так обрадовалась ему.
– Папа, за что меня так? – малодушно пожаловалась ему.
Он молчал, наблюдал, как лекарь останавливает кровь и восстанавливает рану.
– Что там? – не выдержал он.
– Простите, лорд, но останется шрам. Такие раны не восстановишь бесследно. Но хромать леди не будет. Кость цела.
– Прекрасно, надеюсь, это послужит уроком, – в его глазах вспыхнула злость.
Я впервые видела это выражение на его лице.
– Папа, – мой голос дрогнул, – почему ты так смотришь?
– Мне донесли, Виола, как ты себя вела, – не слушая меня, строго проговорил он. – Написать записку Джосеми, выставить мальчика глупо. Дразнить детей и гнать их из сада в псарню. Как ты могла, дочь?
Услышав такое, я огромными глазами смотрела на него, не веря. Но отец говорил на полном серьезе. Он отдернул ворот своего сюртука и ослабил бант на шее.
– Это неправда, ты же знаешь, я сама им площадку украшала. Папа… – попыталась объясниться я.
– А после не пустила детей на неё, – бросил он мне в лицо. – Хватит лжи! Девочки мне про тебя всё доложили. Как ты могла так с ними обойтись? Ты моя дочь и так опозорить!
– Это неправда, – прокричала, – они со мной не играли. Они сказали, что ты отошлёшь меня в закрытую школу, потому что я больше не нужна.
Он приподнял бровь и, к моему ужасу, кивнул.
– В пансион для благородных девиц, Виола. И я не вижу здесь ничего плохого. Все леди должны получить образование. И неважно, будешь ты учиться на дому или в специальном учреждении. Хотя второе больше пойдёт тебе на пользу. Как выяснилось, ты очень двулична и невоспитанна. Как я мог так тебя упустить? Но всё, этому придёт конец. Я хотел, чтобы ты отбыла через неделю, но с твоим поведением не вижу в этом смысла. Завтра же уедешь. И подумай над своим поведением. Ты опозорила меня. Ещё и пса дразнила. Немыслимо.
Слёзы стекали по щекам, я смотрела на него и не верила. Но, переведя взгляд на дверь, заметила в проёме его новую жену, а вместе с ней и ту самую девочку, что дразнила меня. Они обе улыбались переглядываясь.
И я всё поняла.
– Папа, разве я такая? Разве я могла так поступить? Это же я, твоя Виола, – прошептала, пытаясь всё же достучаться до его любви. – Папочка…
– Хватит, Виола, эти несколько дней я только и слышу о том, как ты ужасно себя ведёшь. Только и слышу. Я устал испытывать стыд. А дальше что? Начнёшь изводить Этель, – он указал на мачеху, и та вмиг приобрела несчастный вид, – а после и наших общих детей в угоду своему эгоизму и ревности. Хватит, я сыт по горло стыдом за свою дочь. Ты уезжаешь завтра. И ещё раз тебе советую пересмотреть своё поведение.
На его лице было столько злости.
В этот момент я узнала новое для себя чувство – предательство.
Лекарь осторожно касался раны, соединяя ткани. Боль он убрал, физическую, но не ту, что была в душе.
– Ты всё поняла, Виола?
– Да, папа, – я кивнула. – Я уеду.
И всё. Ничего более. Всё было бесполезно. Меня предали. Он позволил себя обмануть, легко поверил в то, что его дочь – подлая обманщица. Я была уже достаточно взрослой, чтобы это понять.
Я мешала его новой жене, ещё не родившимся детям.
А раз мешаю, значит, просто выбросить.
Наверное, эта девочка рассказала остальным о том, что меня ждёт. Они специально дразнили и издевались надо мной, чтобы и я вела себя плохо. Чтобы выставить во всём виноватой.
Так низко и подло.
Бессилие – ещё одно гадкое чувство.
Просить, умолять, унижаться.
Требовать, чтобы меня любили как раньше.
На лице отца я видела лишь злобу.
Взглянув на него, покачала головой и отвернулась к окну.
– Что, больше сказать нечего? – кажется, даже такое моё поведение его не устраивало.
Но я снова покачала головой. Хотя…
– Жрец в храме, папа, часто говорит, что за всё нужно платить, – я снова повернулась к нему. – За предательство тоже, папа. Надеюсь, за него будет особенно высокая цена.
– Она ещё и дерзит, – рявкнул он и вышел.
Эта его жена с мерзкой девчонкой радостно побежали следом.
– Мне жаль, леди, – лекарь старательно исцелял рану.
– Господин Иерсан, я хочу, чтобы там остался заметный шрам, – прошептала, разглядывая небо за окном.
– Зачем? Вы вырастите в красивую молодую женщину, и такой изъян…
– Хочу, чтобы там был шрам. Большой, – настойчиво пробормотала. – Чтобы не забывать. Никогда не забывать… об этом дне.
… Душа заледенела. Я даже плакать не могла. Лежала в своей комнате и слушала, как там, под окнами, веселятся гости. Как играет музыка, смеются дети.
В доме был праздник, и никому не было дела до моего разбитого сердца.
Служанка, не смотря мне в глаза, собрала дорожный сундук. А после его унесли.
Я продолжала лежать, понимая, что это последний день в родном доме. Отец всё решил. Он поверил своей новой жене. Раз собрали вещи, значит, бабушка решила не вмешиваться. Ей нужен был внук, чтобы великий род магов продолжился. И ради этого она готова была пожертвовать мною.
Если бы я сейчас к ней пошла, расплакалась и попросила бы оставить меня здесь, то она отчитала бы. Ведь я должна в первую очередь думать о семье. О том, чтобы родителям было хорошо… А вернее, хорошо той, кто родит такого важного сына.
Как же я ненавидела этого ещё не родившегося братика.
Дверь тихо скрипнула, и я повернула голову.
Он стоял в проходе и виновато смотрел на меня. Такой красивый и мерзкий…
– Виола, – Джосеми опустил взгляд. – Мне сказали, что это не ты написала. Я хотел…
– Уйди вон, – выдохнула. – Ты трус и мерзавец. Ты такой же, как и остальные. Не мальчик и не дракон. Ты трусливая ящерица. Ты старший, и ты позволил так со мной поступить. Теперь меня выгоняют из родного дома, а ты будешь здесь жить. Или пришёл проверить, хороша ли моя комната? Что же, можешь её занять.
– Я не хотел этого, – он сделал шаг, но остановился. – Мы заигрались. Никто не думал, что этим обернётся. Никто.
– Пошёл вон, трусливая жалкая ящерица. Ты подлое ничтожество… И никогда тебе не стать достойным мужчиной. Драконом. Ты гнилой, со смердящей тщедушной душонкой. Ты не мужчина и никогда им не станешь!
Я заплакала, а он, опустив голову, ушёл…
… А утром мой мир обратился в руины. Отец даже не вышел проводить.
Карета увезла меня далеко и на долгие годы.
