– Ладно, – вздохнул Мордюков. – За родителей – и всё.
– За родителей, – кивнул Черноусов.
Выпили. Закусили. Поговорили. И не заметили, как Черноусов уже тихо наливал третью.
– А сейчас не чокаясь, товарищи, – поднялся майор со стопкой в руке. – Сейчас за любовь. Потому что за любовь не чокаются. За чокнутую любовь давайте, но не чокаясь.
– Мы ж все по последней выпили, – пробормотал Мордюков, но уже не так уверенно – язык начал заплетаться.
– Сёма, ты что, любви не хочешь? – положил ему на плечо руку Черноусов.
– Хочу.
– Пей тогда.
Выпили. Закусили. Потом выпили ещё – за работу, за то, чтобы высокое начальство нас понимало, за мир во всём мире, и даже за выживание морских котиков в суровой северной воде, «чтоб не перевелись они, родимые, как и мы, мужики».
Вечер удался. Мордюков наконец расслабился, забыл все свои раздражения, что накопились за день. К концу вечера уже братался с Черноусовым и заплетающимся языком поучал его:
– Вот смотри, Вадик, ты начальник органа. Ты голова. А у тебя людоед на подведомственной территории непойманный. У тебя личный состав должен сейчас в три смены пахать, ух!
– Эх, Сёма, Сёма, – вздохнул Черноусов. – Да если я всех сейчас в поля выгоню, кто завтра работать будет? Людоед он что – сегодня есть, завтра нет, а работа она всегда есть. Как ты не поймёшь? Ты, вроде, из города крупного, полковник целый, а о людях не думаешь.
– А что о них думать? – хмыкнул Мордюков. – Они в погонах – они не люди. Они сотрудники.
В этот момент изнутри дома раздался крик. Пронзительный, дикий. Кто-то кричал из окна второго этажа, прямо над верандой.
Крик повторился. Мы насторожились.
– Это что? – икнул Мордюков.
– А это родственничек, – отмахнулся Черноусов. – Приболел.
– Какой родственничек? – спросил я.
– Да живёт у меня, квартируется родственник. Бывает, блажит, – сказал Черноусов и махнул рукой.
Мы переглянулись, посмотрели наверх. На втором этаже действительно было окно, забранное толстой решёткой. На других окнах решёток не было.
– А чего он орёт-то? – спросил я.
– Так я же говорю – болеет. Нехорошо человеку. Да не обращайте внимания, поорёт – перестанет, – ответил Черноусов. – Это так оно бывает.
Крик повторился.
– А-а-а! – снова раздалось сверху.
– Да что ж ты будешь делать, – раздражённо сказал Черноусов, встал, – сейчас я его успокою.
Он вышел с веранды, скрылся в доме.
В это время к нам подошла Вика. Её лицо было другим – без улыбки, без прежней мягкости. Глаза бегали, в них стоял страх.
– Ой, мне так неудобно вам говорить, – бормотала она. – Я прошу вас… помогите ему. Помогите, пожалуйста.
– Кому? – нахмурился Мордюков.
Послышались шаги. На веранду вернулся Черноусов. Вика тут же натянула на лицо улыбку и, обращаясь к мужу, сказала:
– Вадик, я тут гостям чай хочу предложить. Какой? Чёрный или зелёный?
Он посмотрел на неё с подозрением.
– Зелёный, – коротко бросил он и перевёл взгляд на нас. – Вы же не против?
– Нормально, – ответили мы, кивая.
Вика опустила взгляд и снова упорхнула в дом.
Глава 3
Утро не задалось. Особенно для Мордюкова. Он босой с кровати встал на холодный пол, схватился за голову и простонал.
– Ох, что же башка-то так трещит. Ох, Яровой, лучше пристрели меня. Что за наливка-то такая ядреная. Сколько, Черноусов говорил, градусов? Двадцать?
– Пятьдесят, – я с сочувствием посмотрел на него.
– Ах ты ж мать его за ногу, – выругался шеф. – Пятьдесят. Я ж крепче сорока-то никогда не пил. А вчера как хорошо пошла, – он поморщился и пошлёпал к печке.
Чайник, конечно, остыл за ночь. Он налил оттуда в эмалированный ковшик воды. Но кипячёная вода явно была какая-то невкусная – поморщился и отставил.
Вдруг снаружи раздался звук мотора. Машина притормозила у калитки. Хлопнула дверь, скрипнула калитка. Послышались шаги на крыльце. В дверях появился Черноусов в форме. Он постучал, и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь и вошел в дом.
– Долго спите, коллеги! – улыбнулся он.
– О, Вадик, ты что, нас вчера отравить решил?
– Обижаешь, – Черноусов вынул из кармана бутылочку. – Сёма, я лучшую наливочку для вас приберёг. С неё ни в одном глазу. Встаёшь с утреца – как заново родился.
– Ага, – сказал Мордюков. – У меня сейчас голова лопнет.
– Пей жидкости больше, Сёма, – подал он пластиковую бутылку. – Вот, с газиками.
Мордюков схватил бутылку как человек, который неделю провел без воды. Он залпом принял полбутылки. Глотал так, будто давно не пил. Потом вытер рот рукавом и прищурился.
– Что-то я не понял, – проворчал он. – А что за кислятина-то? – понюхал. – Ёшкин-матрёшкин, это что, брага, что ли?
– Ну да, брага – для похмелья самое то. И градусов мало, и жидкость есть, – хитро прищурился Черноусов.
– Твою ж за ногу! Я думал, вода! Вадик, ты меня опять напоил! Я же на старых дрожжах. Повело, уже чувствую.
– Да ладно, ты же крепкий мужик, – засмеялся Черноусов. – Давай одевайся, собирайся. Я за вами заехал. Вам далеко чапать, подброшу до отдела.
– Да куда я в таком виде поеду? Пьяный я, – закашлялся Мордюков.
– Какой ты пьяный, – махнул Черноусов. – Это не считается даже. Давай, пошевеливайся.
– Нет, короче, ты сам виноват, – ворчал Мордюков. – Споил, блин. Я ж не знал, что это бражка. Тут вон написано – «Скважина № 4. Ессентуки».
– На заборе тоже написано, – усмехнулся Черноусов. – Я тебе что, самодельную бутылку с самодельной этикеткой делать должен для бражки? Что было, в то и налил.
– Так предупреждать надо, – возмутился Мордюков.
– Так ты не спрашивал, – пожал плечами майор.
– Так ты и сказал – минералка!
– Не говорил такого… Сказал, что с пузырьками. Я ее так и называю.
– Тебя не переспоришь, – махнул рукой Мордюков. – Ладно, Максим, езжай с ним. Сегодня без меня, я отлежусь. Приду в себя – с обеда, может, появлюсь. Ну куда я сейчас такой?
– А ну как начальство нагрянет? – спросил я.
Больше в шутку, конечно – видно было, что без толку его сейчас тащить в отдел.
– Да какое, к чёрту, начальство? – рассмеялся Черноусов. – Семён – тут самый главный по погонам.
– Всё, работайте, коллеги, – пробурчал Мордюков и завалился на диван, натянул одеяло. – Не мешайте. Идите уже.
Я быстро сделал себе бутерброды, завернул в газету (привычка с девяностых все в газету заворачивать осталась), сунул в сумку.
Мы с Черноусовым доехали до отдела.
– Семён Алексеевич говорил, что вам кабинет отдельный нужен, – сказал он.
– Ему, наверное, нужен. А я могу и с операми посидеть, где место найдётся.
– Ну, есть у меня вариант один. Пойдём, посмотришь.
Он провёл меня в небольшой закуток, отгороженный тонкой стенкой. Отпер дверь. Внутри – красные стены, обитые чем-то вроде бархата, уже потертого временем. На стенах – старые плакаты времён СССР, на полке – бюст Ленина. Окна не было.
– Вот, располагайся, – сказал он.
– Это что, красный уголок?
– Ну да, раньше был красный уголок. Потом музей хотели сделать – Нижнереченской милиции. Да как-то заглохло всё. Теперь вот пустует. Никто не хочет брать, – пожал плечами Черноусов. – Видишь, окна нет. Отгородили кусок. Ну, лампу вкрутим – и нормально будет.
– Я лучше с операми посижу. А если Мордюков захочет, пусть сюда и садится.
– Ну, сами тогда смотрите. На, вот тебе ключи.
Я взял ключи, закрыл кабинет и уже представлял, как Мордюков отреагирует, когда увидит, какое ему помещение выделили. Улыбнулся сам себе.
– Что ты ржёшь-то, Максим? – заметил Черноусов. – У нас с помещениями туго. Отдел не резиновый. Здание старое, не расширяли. А штат вырос – вот и ютимся.
– Да я не в обиде, – ответил я.
Я прошёл дальше, в кабинет начальника уголовного розыска. С ним кабинет делили еще два оперативника. Но сейчас один был в отпуске, второй на дежурстве. А на рабочем месте уже сидел Саша Сальников.
– О, Макс, привет. Что, по кофейку? – предложил тот.
– Ну, давай, – согласился я.
Мы перекусили моими бутербродами, поговорили о планах.
– Надо, – говорю, – в морг смотаться, трупы посмотреть. А то вчера пуговку нашли – от форменной одежды МВД. Там, в домике, на месте убийства. Так теперь надо одежду участкового Васильченко внимательно глянуть. Не отпала ли у него пуговка.
– А что за пуговка? – спросил Саша.
– Обычная, блестящая. Та, что на погон крепится.
– А, ну по-любому от него отпала, – сказал Саша.
Мы сели в потрепанную, видавшую виды служебную «Ладу Гранту». Доехали до морга.
Он находился рядом с больницей, на территории больничного комплекса. Здание серое, стандартное. Тут же было отделение судебно-медицинской экспертизы. В штате, как объяснил Саша, числился один-единственный судмедэксперт.
Мы вошли внутрь. Нас встретил человек в чистом медицинском костюме, что смотрелось даже удивительно для такого захолустного морга. Молодое лицо, интеллигентное, почти мальчишеское. Маленькие очки на переносице, под носом лёгкий пушок вместо усов.
– Ну что, Студент, – сказал Сальников. – Знакомься. Коллега из Новознаменска. Максим Сергеевич.
– Ого, из Новознаменска? – протянул тот. – Далековато.
– Мы тут по участковому, – сказал Сальников. – Что там нарыл? И одежду бы его глянуть.
– А что с одеждой? – ответил судмед. – Там всё распоротое, в крови. Я в заключении указал: удар клинковым орудием, однолезвийный клинок.
– Да нет, ты не понял, – пояснил я. – Фурнитуру хотим посмотреть. Пуговицу одну проверим.
– Фурнитуру? – удивился Студент.
– Ну да, одежда отдельно от трупа.
Я описал Студенту, как выглядела пуговица. Он задумчиво покачал головой:
