– Обычные? – хмыкнул Мордюков. – Разрубленные – это уже необычно.
– Да понятно, что необычно, – гнул свою линию Черноусов. – Мы ориентировки разослали, по регионам на учёт поставили. Сейчас по ДНК ещё пробьют, поставят профиль в базу как неопознанный труп. Всё, что надо, мы делаем.
– Ладно, – сказал Мордюков, осматриваясь, – поехали заселяться.
– Погодите, – остановил я.
Я посветил телефоном – пока начальники переругивались, прошёлся вдоль стен. В углу, в щели между досками пола, что-то блеснуло. Наклонился, подцепил ногтем и вытащил маленький блестящий предмет.
– Пуговица, – сказал я, разглядывая находку. – Золотистая, с двуглавым орлом. От форменной одежды МВД. Хотя такие встречаются и в других силовых структурах. На ней, кажется, присохшая кровь.
– Да? – Мордюков обернулся.
– Да вот, улику, видимо, пропустили, – ответил я.
– Так эта пуговка, – махнул рукой Черноусов. – От участкового, наверное, отпала. Что, мы все его запчасти забирать должны? Ясное дело, от формы нашей.
– От нашей – да не совсем, – задумчиво проговорил я. – Эта пуговица ставится на погоны и куртки ПШ старого образца. А у участкового, я помню по фотографиям, была куртка нового образца – там пуговицы пластиковые, тёмно-серые, цвета мокрого асфальта. Герб, конечно, тот же, но материал совсем другой.
– Ну, значит, с погона отпала, – пробурчал Черноусов.
– Надо заскочить в морг и проверить одежду трупа, – сказал я. – Особенно погоны.
– Да ты что, Максим, – пожал плечами Черноусов. – Думаешь, это не от участкового, что ли?
– Думаю, что не исключено, – ответил я. – Может, кто-то из жертв тоже был сотрудником.
– Из этих, кого сожрали? – усмехнулся Черноусов. – Ну, вряд ли, конечно, но…
– И ещё есть такая возможность, – продолжил я, – что пуговица отпала не от жертвы.
– А от кого же? – нахмурился Черноусов.
– Ну а кто здесь ещё был? Например, от убийцы, – сказал я.
– Погоди, ты что, – всплеснул руками Черноусов. – Ты хочешь сказать, убийца – сотрудник? То есть это мой сотрудник? Это что за версия такая? Вот вы, городские, даёте, – пыхтел он.
Теперь его, наконец, зацепило, а то и бровью не вёл на все наши вопросы.
– Это не версия, – спокойно ответил я. – Это улика. Потом, может, она и ляжет в основу версии, а пока – просто факт. Нужно изымать всё. Чем больше мы соберём следов, тем надёжнее будет доказательная база. Чем больше фактов, тем увереннее сможем вырабатывать версии.
– О как загнул, – удивился майор. – Молодой, смотрю, а говорить могёшь. Сколько ты в органах-то уже, это самое?
– Второй год, а, если со школой милиции считать, то получается… – ответил я.
– Да школа милиции не считается, – отмахнулся Черноусов. – Ну, второй год… А уже такой, ага… вот потому-то ты и приехал.
Он посмотрел на Мордюкова и добавил:
– Вот потому-то ты, Семён, и взял его. Головастый парень. Ну ладно. Давай-давай мне пуговку, передам, скажу, чтобы в протокол вписали.
– Так, может, как положено сделать? – сказал я. – Пусть приедет следак, сделает дополнительный осмотр, изымет пуговицу, упакует, оформит.
– Да ну, что ездить туды-сюды, – отмахнулся Черноусов, хитро глядя на меня. – Там у него место всегда остаётся в протокольчике – кое-что вписать, дописать, впихнуть. Всё как надо будет. Пакетик ему эксперт свернёт, запечатает. Всё по правилам. Так что давай пуговку.
Я передал ему пуговицу, а сам подумал: «У них тут всё просто и быстро… прямо как в девяностых».
Что ж, мне на эту специальность переучиваться не нужно – на подкорке сидит.
* * *
– Вот, – сказал, отомкнув служебный дом, Черноусов. – Располагайтесь.
Домик, конечно, оказался не ахти. Бревенчатый, в одну комнату – она и кухня, и спальня, и прихожка. И печка здесь же.
– Диван есть, кровать есть, – сказал он, широко шагая по скрипучим половицам. – Тараканов нет. Только печку топить надо.
– А газ? – удивился Мордюков.
– Да откуда газ-то у нас? – пожал плечами Черноусов. – Вон, дрова во дворе.
– А душ? – поморщился Мордюков.
– Так банька во дворе.
– А, банька – это хорошо, – уголки губ у Мордюкова поползли вверх. – Пойду включу.
– Кого включишь? – удивился Черноусов.
– Ну, баньку включу, тэны нагреваться будут.
– Какие тэны, Алексеич? – рассмеялся майор. – Баньку тоже дровами топить надо.
– Ёшкин кот, – выдохнул Мордюков. – Всё у вас не как у людей.
– Наоборот, Алексеич, у нас-то как раз всё, как раньше, как у людей, – усмехнулся Черноусов. – Ну ладно. Печку затопите – и ко мне на ужин приезжайте. А то что вы сегодня будете мёрзнуть? Пока дом нагреется – ночь пройдёт. Да и поужинать надо.
– Куда к тебе на ужин? – не понял Мордюков.
– Домой, куда ж ещё, – улыбнулся Черноусов. – Приглашаю. Жена приготовит вкуснятину. Так что давайте, приезжайте.
Он продиктовал адрес.
– Не знаю, – замялся Мордюков. – Мы с дороги, устали, надо отдохнуть.
– Мы приедем, – сказал я потвёрже, но дружелюбно. – Тем более, и правда здесь дубак. Пока натопим, пускай греется.
– Вот и славно, – заулыбался Черноусов. – Всё, через часик-полтора жду вас.
* * *
Дом Черноусова оказался вполне приличным – не старым, просторным, ухоженным. Мы сидели на закрытой теплой веранде, уплетали жаркое, приготовленное его супругой.
Супругу звали Вика – улыбчивая, полная женщина с добрыми глазами и суетливыми движениями.
– Ох, я ж вам вот это ещё не дала попробовать, – сказала она, выставляя на стол тарелку с домашними пирожками – с картошкой, яйцом и луком. – О, а сейчас ещё ушица подоспеет!
Она метнулась в дом и вернулась с чугунком – пар оттуда шёл такой, что запах в момент по всей веранде разошёлся. Внутри была уха с лавровым листом и перцем-горошком.
– А наливки вам принести? – спросила Вика. – А у меня ещё грибочки, сама солила, сама собирала. Так, сейчас укропчику порежу, лучку добавлю да сметанки – и всё будет как надо.
– Да сядь ты уже, женщина, угомонись, – проговорил Черноусов с улыбкой. – Всего у нас, Викуся, хватает.
Он разлил по стопкам.
– Давайте выпьем за встречу!
– Ой, ну выпейте, я-то не буду вам мешать, – замахала руками Вика.
– А ты нам не мешаешь, – сказал майор.
– Да нет, пойду я, – засуетилась она. – Что я буду в ваш мужской разговор лезть. Вы тут работу обсуждаете, а я, сам знаешь, не люблю все эти разговоры про убийства. Ой, фу, ещё и людоед, видано ли дело, людей кушает – вообще ни в какие ворота.
Вика поставила на стол оставшиеся блюда, вытерла руки о фартук и упорхнула в дом.
– Завтра рабочий день, – поморщился Мордюков, глядя, как рука майора тянется к графину с наливкой. – А ты предлагаешь бухать.
– Да кто ж тут бухает, Сёма, – проговорил Черноусов. – Мы ж так, для аппетита.
– М-м, для аппетита, – проворчал полковник. – Ну ладно, по одной, по пятьдесят, и всё.
– Конечно, конечно, завтра же на работу, – выкатил грудь вперёд Черноусов, довольный, что уговорил. – Только по одной, по пятьдесят – и всё.
– О, хорошо пошла, – сказал он, когда выпили, закусили и вдохнули через рукав. – Ты закусывай, Сёма, закусывай. Вот огурчик бери, вот помидорчик, вот чесночок попробуй.
– Да ну. Завтра вонять изо рта будет, – пробурчал Мордюков.
– От чеснока всегда воняет, – усмехнулся майор. – А ты перед кем собрался тут рисоваться, Алексеич? Ты ж на работу идёшь, не на смотрины. Вот попадёшь к этому людоеду, как дыхнёшь на него – сразу и обезвредишь. Ха!
Я улыбнулся, а Мордюков нахмурился, не заметил, как Черноусов уже налил вторую.
– Ну, по второй – за родителей, – сказал майор.
– Так ты ж говорил – по одной! – возмутился Мордюков.
– Сёма, ну за родителей никак нельзя пропускать, – улыбнулся Черноусов. – Святое дело, сам понимаешь. Ты ж русский?
– Ладно, – вздохнул Мордюков. – За родителей – и всё.
– За родителей, – кивнул Черноусов.
Выпили. Закусили. Поговорили. И не заметили, как Черноусов уже тихо наливал третью.
– А сейчас не чокаясь, товарищи, – поднялся майор со стопкой в руке. – Сейчас за любовь. Потому что за любовь не чокаются. За чокнутую любовь давайте, но не чокаясь.
– Мы ж все по последней выпили, – пробормотал Мордюков, но уже не так уверенно – язык начал заплетаться.
– Сёма, ты что, любви не хочешь? – положил ему на плечо руку Черноусов.
– Хочу.
– Пей тогда.
Выпили. Закусили. Потом выпили ещё – за работу, за то, чтобы высокое начальство нас понимало, за мир во всём мире, и даже за выживание морских котиков в суровой северной воде, «чтоб не перевелись они, родимые, как и мы, мужики».
Вечер удался. Мордюков наконец расслабился, забыл все свои раздражения, что накопились за день. К концу вечера уже братался с Черноусовым и заплетающимся языком поучал его:
– Вот смотри, Вадик, ты начальник органа. Ты голова. А у тебя людоед на подведомственной территории непойманный. У тебя личный состав должен сейчас в три смены пахать, ух!
– Эх, Сёма, Сёма, – вздохнул Черноусов. – Да если я всех сейчас в поля выгоню, кто завтра работать будет? Людоед он что – сегодня есть, завтра нет, а работа она всегда есть. Как ты не поймёшь? Ты, вроде, из города крупного, полковник целый, а о людях не думаешь.
– А что о них думать? – хмыкнул Мордюков. – Они в погонах – они не люди. Они сотрудники.
В этот момент изнутри дома раздался крик. Пронзительный, дикий. Кто-то кричал из окна второго этажа, прямо над верандой.
Крик повторился. Мы насторожились.
– Это что? – икнул Мордюков.
– А это родственничек, – отмахнулся Черноусов. – Приболел.
– Какой родственничек? – спросил я.
– Да живёт у меня, квартируется родственник. Бывает, блажит, – сказал Черноусов и махнул рукой.
Мы переглянулись, посмотрели наверх. На втором этаже действительно было окно, забранное толстой решёткой. На других окнах решёток не было.
– А чего он орёт-то? – спросил я.
– Так я же говорю – болеет. Нехорошо человеку. Да не обращайте внимания, поорёт – перестанет, – ответил Черноусов. – Это так оно бывает.
Крик повторился.
– А-а-а! – снова раздалось сверху.
– Да что ж ты будешь делать, – раздражённо сказал Черноусов, встал, – сейчас я его успокою.
Он вышел с веранды, скрылся в доме.
