Ирина Смирнова "Оборотень и ведьма. Дело о сердечной краже"

И, словно выпустив весь пар, потянулся к кувшину с квасом, наивно решив, что уж там-то точно никаких зелий нет.

Глава 7

После обеда мы вместе быстро прибрали со стола, покидав грязную посуду в корыто, – дальше домовуня сама справится. И тут Игнат решил повертеть в руках бутылочку с зельем, будто пытался угадать, сколько правды в ней поместится.

– Не расплескай, котик, – выдернула я склянку из его пальцев. – А то на тебя не хватит, придется новое готовить.

Игнат насмешливо фыркнул и зашагал следом за мной к Храму. До вечера еще было далеко, но солнце уже бросало багряные блики на резные лики богов. Чернобог, казалось, усмехался из тени. Я даже поежилась, поскорее пробежав мимо идола, зато оборотень прошел спокойно, не вздрогнув.

Баба Груня копошилась у крыльца и, увидев нас, тут же замахала руками:

– Ох, не вовремя вы! Я тут подношения готовлю…

– Да мы ж не поболтать, бабуль. – Я быстро засунула ей в карман передника склянку с зельем. – Три капли, не больше.

Старушка буркнула что-то про «грех да беду», но по новой начинать пререкаться не стала. Игнат тем временем уже присел на корточки, выгнул шею… и в следующий миг на месте парня сидел крупный кот с шерстью всех оттенков серого.

– Красивый, – не удержавшись, похвалила я.

Присела на корточки, подобрав подол юбки, и протянула руку. Котяра слегка наклонил голову, словно сам напрашивался на ласку. Даже потерся о мою ладонь. Шерсть у него была мягкой и теплой.

Улыбнувшись, провела рукой вдоль спины, от головы до основания хвоста. Тут же раздалось тихое, но отчетливое мурлыканье. Сначала это были едва различимые вибрации, но постепенно они нарастали, становясь глубже и насыщеннее. Кот выгнулся дугой, прижимаясь к руке всем телом.

Тогда я почесала ему за ухом, и котяра зажмурился от удовольствия. Его мордочка выражала блаженство, а мурлыканье превратилось в кошачью серенаду. Он терся головой о мою руку, подставляя то один бок, то другой, словно прося еще ласки.

Я продолжала гладить, нежно и уверенно, чувствуя, как между нами возникает странная, почти интимная связь. Как будто Игнат перестал быть дерзким сыщиком и наглым оборотнем, превратившись в милого котика, которому нужно немного тепла и внимания.

Только едва я попыталась убрать руку, милый котик протестующе мяукнул, словно говоря: «Не останавливайся!»

– А характер все тот же, – усмехнулась я.

Но все же погладила еще несколько раз, наслаждаясь мягкой шерсткой и успокаивающим мурлыканьем. А потом встала и щелкнула нахала по кончику уха:

– До вечера, пушистый сыскарь.

Кот фыркнул, махнул хвостом и метнулся под крыльцо, сливаясь с тенями. Лишь зеленоватый блеск глаз выдавал его присутствие.

Вернувшись домой, я быстро нашла, чем себя занять до вечера. И к храму вернулась, когда солнце уже цеплялось за верхушки сосен.

На пороге пристройки, прижимая к груди корзину с пирогами, уже стояла Настасья. Шелковая шаль сползла на плечи, открывая толстую тугую косу.

– Милана! – фальшиво улыбнулась Настя. – Ты тоже к бабе Груне?

– Нет, просто мимо проходила, решила богов навестить.

Настасья облегченно выдохнула и юркнула в избу, из которой уже пахло мятным чаем. Я аккуратно заглянула в окно, потеснив пушистого наблюдателя.

Баба Груня, слегка волнуясь, разливала чай по кружкам:

– Садись, Настенька. Расскажи, как отец-то? На мельнице все споро?

Мы с котом оба замерли, уши торчком. Но Игнату, конечно, все было видно гораздо лучше, ведь котам таиться не обязательно.

– Да как всегда… – Настя потягивала горячий чай мелкими глотками. – Отец жернова чинит. Говорит, к зиме муки много надо…

Они еще немного поговорили о заботах мельника, а потом баба Груня встала, чтобы подкинуть дров в печь.

– Ох, и холодно нынче вечером-то. Ты, Настенька, шаль-то поправь, простудишься!

Девушка машинально укрыла шалью плечи, и тут в дверь гулко постучали. Это Игнат, по моему знаку обернувшись человеком, отправился допрашивать нашу созревшую подозреваемую.

– Вечер добрый. Я из сыскной управы. Поговорить надо.

Настасья молнией метнулась к выходу, но оборотень ловко преградил ей путь, слегка придержав за локоть.

– Торопишься? – спросил он, наклонившись так, чтобы встретиться с ней взглядом.

Настасья снова попыталась вырваться, но замерла, заметив меня. Я тоже вошла в избу и облокотилась о дверной косяк.

– Далеко бежать собралась? – Прозвучало слишком резко: не удалось мне сдержать злость. – Опять в ночи вокруг Храма решила побегать? Еще не все амулеты украдены?

Настя отпрянула, каблук зацепился за половик. Игнат мгновенно подхватил ее, чтобы не упала, но тут же отпустил.

– Какие амулеты? – Глаза у Настасьи округлились от удивления, голос испуганно задрожал. – В смысле «украдены»? Я вокруг Храма по ночам не бегаю!

Игнат даже отступил на шаг, но взгляд у него при этом оставался суровый, следовательский:

– Значит, и бояться тебе тогда разговора с нами нечего. Просто расскажи, что прошлой ночью делала у Храма.

Баба Груня ахнула, схватившись за грудь:

– Настюша, да неужто правда?!

– С милым встречалась… – прошептала девушка, глядя в пол. Губы ее дрожали, будто зелье правды вытягивало слова против воли. – Днем нам видеться нельзя… Батюшка узнает – осерчает.

– Это ж за милый такой? – презрительно фыркнула я. – Твой батюшка каждую твою прихоть исполняет.

Настя резко вскинула голову, в глазах вспыхнула обида.

– А вот эту не выполнит! Милый мой не простой… не человек. Мы с ним в городе познакомились и влюбились. И теперь каждую ночь думу думаем, как у батюшки благословения на свадьбу вымолить.

Игнат мягко положил руку дурной девице на запястье:

– То есть ты знаешь, что он не человек, и все равно за него замуж хочешь? Уж не околдовали тебя часом?

– О себе лучше подумай! – выпалила Настя, выдернув руку и тыча в меня пальцем. – Ты вот вокруг нее крутишься, а она ведь ведьма! Приворожит – и никуда не денешься! А мой милый не колдун, – тут голос у нее немного дрогнул. – Вид у него… не совсем человеческий, но мне все равно!

Баба Груня, испуганно охнув, зашептала молитву Велесу. Я раздраженно насупилась, сжав кулаки, но оборотень предостерегающе покачал головой.

– То есть вчера вы у Храма были? – Он наклонился ближе к Настасье, голос стал тихим, доверительным. – Может, что-то странное видели?

– Нам не до того было… – Настя покраснела, закрыв лицо руками.

Игнат вздохнул, обменявшись со мной взглядом.

– Что ж, нам бы твоего милого расспросить. Поможешь встретиться?

– Я у него спрошу… – прошептала Настя. – Но не обещаю. Он людей… недолюбливает.

Глава 8

– Что значит «недолюбливает»? – раздраженно бухтел Игнат, провожая меня до дома. Его сапоги гулко стучали по утоптанной тропинке. – Ему что, вызов от сыскной управы прислать?!

– Главное, так ведь и не проговорилась, что там у нее за «милый», – поддержала я ворчание парня. – Но раз из города за ней притащился, значит, точно не водяной и не леший.

Луна висела над крышами, как серебряный серп, а ветер трепал мою юбку, навязчиво напоминая о ночных тайнах.

– Домовой? – Игнат резко остановился у моих ворот, впиваясь взглядом в мои губы.

Неужто поцелуя ждал?

– Можешь проследить и выяснить, – хитро улыбнулась я. – Ты же не совсем человек.

– Но тебя это не беспокоит. – Оборотень подмигнул мне, явно на что-то намекая.

Неужто на слова Настасьи, которой безразлично с кем встречаться? Мысль кольнула, будто крапивой. Вот уж придумал, с кем сравнивать! Да у меня к будущему мужу запросов больше, чем у Насти капризов. Разве стану я мириться с тем, кто видит во мне лишь кухарку да наседку?

– Духа выследить проще, чем твои мысли. – Игнат шагнул ближе, перекрыв путь к калитке. Его пальцы легонько задели мое запястье. – Пригласишь на чай? А то я замерз, пока у Храма сидел.

– Замерз? – Я фыркнула, но дверь все же приоткрыла. – У тебя же шерсть теплее любой шубы.

Игнат проскользнул внутрь, не дожидаясь разрешения, и тут же уселся за столом, как будто с обеда и не уходил. Я поставила кипятиться воду, а сама поискала взглядом подходящий случаю сбор для заварки.

– Ну так какой он, твой идеал? – внезапно спросил парень, крутя в руках пустую чашку. Его взгляд опять скользнул по моим губам. – Хозяйственный? Богатый? Красивый? – Теперь он уставился прямо мне в глаза, словно надеялся прочесть в них ответ.

– Ты что, на себя примеряешь? – покосилась я на него, пряча улыбку. – Мне нужен тот, кто не станет требовать, чтоб только борщи варила да детей рожала.

Оборотень приподнял бровь, явно ожидая продолжения.

– Уважать меня и мое дело должен, – добавила я резче, чем планировала. – Не как служанку или мать его потомства, а как…

– Как равную? – Игнат наклонился через стол, и из его голоса вдруг исчезла привычная насмешка. – Да уж, таких мужчин, как ты хочешь, в деревнях почти нет.

– А в городе, значит, есть? – Я ехидно подняла бровь.

Оборотень рассмеялся – низко, с хрипотцой – и встал подкинуть в печь дров. Пламя вырвалось наружу, осветив его профиль: острые скулы, тень ресниц на щеках.

– Ну… я, например, – выдохнул он мне в шею, внезапно подкравшись сзади, едва я отвернулась к столу.

Дыхание обожгло кожу – хорошо хоть выждал, чтобы у меня чайника с кипятком в руках не было. А по ушам нахалу выдать не удалось – больно быстро увернулся.

– Ты же квас без зелья пил, – усмехнулась я. – С чего вдруг такие предложения? Сначала докажи, что ты не такой, как другие, а уж потом поговорим…

Игнат выпрямился, плечи расправил, а глаза сверкнули азартом:

– Договорились, ведьмочка, – хищно протянул он и, залпом выпив горячий чай, вышмыгнул из избы, оставив за собой лишь шепот ветра в дверном проеме и горьковатый аромат можжевельника с нотками корицы.

А я села за стол и, медленно цедя отвар чабреца, пыталась поймать за хвост юркую, как мышь, мысль. Но она убегала, оставляя за собой россыпь вопросов.

Что делала у Храма ночью кикимора?! Зачем ей подходить к святыням? Может, ее туда позвали? Или заманили?

Смирившись, что не усну, пока все не выясню, я накинула на плечи теплую шаль и отправилась в сторону леса. С болотными кикиморами домовые якшаться бы не стали, домашних они всей толпой гоняли, если бы завелась банная – с ней бы разобрались банники.

Так что сплетничать домовой Григория мог лишь с одной нечистью, уже много лет живущей в заброшенной лесной избушке. Говорят, там раньше жил охотник-одиночка, но это было давно, еще до моего рождения.

Лес встретил меня густым мраком. Ветви елей скрипели над головой, будто старухи, а под ногами хрустели шишки. Духов я не боялась – что они могут сделать ведьме? А вот ночных хищников немного побаивалась. Но уж очень мне приспичило с кикиморой повидаться.

Внезапно кусты впереди зашуршали. Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Тихо шмыгнула за ближайшее дерево… и в тот же миг чья-то ладонь зажала мне рот.

Только я приготовилась кусаться и лягаться, как вдохнула знакомый запах можжевельника и успокоилась.

– Тише, – прошептал мне в ухо Игнат. – Всю слежку собьешь!

– А ты за кем следишь? – тоже шепотом поинтересовалась я, когда ладонь убралась, и тут же увидела, за кем.

По тропинке спешила Любаша – наша деревенская пряха. В руках она сжимала маленький мешочек. Взгляд у нее беспокойно метался по сторонам.

Я почти слилась с деревом, а хитрый Игнат, обернувшись котом, притаился рядом.

Любаша подошла к покосившейся избушке и робко постучала. Дверь скрипнула, и в проеме возникла кикимора: неухоженная сухонькая старушка, косматая, в рваненьком выцветшем платье. Кривые и узловатые пальцы вцепились в дверную ручку.

– Принесла? – прошипела она, вытягивая шею.

Любаша кивнула и протянула мешочек. Судя по звону – медяки. Кикимора, фыркнув, сунула его за пазуху. Взамен протянула пряхе большой холщовый мешок – тот мягко опал на землю, будто набитый пухом. Схватив его, Любаша быстро побежала обратно в деревню.

Конец ознакомительного фрагмента.