Тимофей, взобравшись по склону наверх, мгновенно оценил обстановку. Всё пошло не по плану, но своих нужно было выручать, если сейчас затянуть с залпом – порубят казаков.
– Внимание, отряд! – рявкнул он, взводя курок ружья. – Прицел на тех турок, что скачут с холма! Первый выстрел по ним, второй без команды в погоню! Це-елься!
Две сотни шагов до сипахов. Сотня! Турецкая полусотня, набрав скорость, выходила наперерез казакам.
– Огонь! – рявкнул подпоручик и сам потянул спусковой крючок. Громыхнул залп, и облако сгоревшего пороха окутало цепь стрелков. Работая шомполами, фланкёры загоняли новые заряды в дула. Вот хлопнул один, за ним второй, третий выстрел перезарядившихся, и Тимофей вскинул своё ружьё. – Хорошо, не встала погоня, летит, – пробормотал он, совмещая мушку с целиком. – На! – И спустил курок.
Казаки сбили прорвавшихся с холма к дороге сипахов и устремились в сторону рощи, а из неё уже вылетали основные силы двух русских полков. Шесть выстрелов успел сделать Тимофей, пока развернувшиеся турки из погони не унеслись прочь.
– Почему раньше времени залп дали?! – подскакав, закричал Салов. – Да я тебя в бараний рог согну, подпоручик! Да ты у меня обозными всю жизнь командовать будешь!
– Господин подполковник, не по плану всё пошло, – попробовал оправдаться Тимофей. – Турки с холмов казаков отрезали. Во всю прыть неслись. Всех посекли бы.
– Молчать! – взъярился Салов. – Тебя старшим над всеми застрельщиками поставили! Тебе доверие оказали! А по твоей дури турки уйти смогли!
– Ну не все ушли, Фёдор Андреевич, – попробовал смягчить гнев подполковника Зорин. – Глядите, сколько их на дороге и подле оврага валяется. Хорошо ведь постреляли? Посчитать бы нужно всех да доложиться Фоме Петровичу. И командующему новому хорошую реляцию подать об удачном бое. Начальство про успехи любит слушать, сами знаете.
– Считайте, – бросил Салов и, пришпорив коня, поскакал прочь.
– Не журись, Тимофей. – Зорин подмигнул ему. – Фёдор Андреевич вспыльчив, да отходчив. На глаза ему только не попадайся пока.
– Ну чего ты хмурый такой, Тимоха?! – Подошедший к костру Марков хлопнул по плечу друга. – Подумаешь – поругали. На меня Салов тоже та-ак наорал в январе, когда мои пьяные комендантским попались. Думал, точно, как и их, в арестантский подвал отправит. Так и ничего, пронесло, а время прошло, и всё забылось.
– Да мы то же самое говорим ему, – заметил Назимов. – Сидит как сыч. А Яков Ильич уже донесение в Рущук отправил об успешном бое вместе с пленными. Плохо разве, шесть десятков турок подстрелили и троих живыми взяли, никого из своих при этом не потеряв. Это ли не успех? Сто раз теперь сипахи подумают, прежде чем за стены выехать.
– Подпоручик Гончаров тут ли?! – послышался окрик у соседних костров. – Подпоручик Гончаров!
– Тут он! Тут! – откликнулся Марков. – Кому нужен?!
Из ночного сумрака к офицерскому костру подъехали три всадника.
– Хорунжий Нечаев! – представился крепкий казак. – Полк Иловайского. Кто тут Гончаров будет?
– Ну я. – Тимофей встал со своего места. – Чего нужно?
– Ефим Силыч. – Тот протянул ему руку, подойдя. – Я к вам с подарком, господин подпоручик. Как уж вас правильно по батюшке величать?
– Тимофей Иванович, – обменявшись рукопожатием, ответил Гончаров. – А что за подарок и с чего?
– Лукьян, Енай, тащите! – распорядился хорунжий, и два казака, повозившись у вьюков, поднесли ближе к костру связанного живого барана.
– Не побрезгуете? – Нечаев стянул с плеча котомку с торчавшей из неё глиняной бутылью. – Ух и крепкая, зараза. И это ещё. – Он отстегнул от пояса кинжал в расшитых серебряной нитью ножнах. – У вас, я гляжу, есть уже горский. Ну пусть и наш, казачий будет. Благодарствуем, Тимофей Иванович. – Он сделал поклон. – За своих ребяток, что на дороге прикрыли. И за меня самого. Бог даст, вернём вам должок.
– Ефим Силович, оставайтесь! – окликнули оседлавшего коня хорунжего офицеры. – Вместе отужинаем.
– Нет, благодарствую, – отмахнулся тот. – В ночной дозор скоро уезжать! Здравы будьте! – И подстегнув коня, ускакал с казаками прочь.
– Хорошо с тобой дружить, Тимоха, – хохотнул, вынимая пробку из бутылки, Марков. – Ракия, – определил он по запаху напиток.
– Парамон, Степаныч, Ванька! – позвал денщиков Назимов. – Барана в сторонку отнесите и разделайте там. Кашу не нужно, зажарьте мясо на углях. Нам шею и лопатку. Остальное в артели. Не против, Тимофей? Всё равно ведь при такой жаре не сохранишь.
– Да конечно, – не стал возражать тот, рассматривая подаренный кинжал. – Хорош, ничуть не хуже моей камы.
После засады у сухой балки турки дозоры за валы крепости более не выпускали, казаки, напротив, заскакивали теперь далеко на юг. Ранним утром тринадцатого июня русский лагерь был поднят по тревоге.
– Со стороны Варны в Базарджик идёт большой обоз, – пояснил своим взводным командирам Копорский. – Встал на ночёвку верстах в десяти от крепости, там на него и натолкнулся наш дозор. Иловайский с Фомой Петровичем решили его разбить, не допустив подвоза припасов гарнизону. Наш полк, господа, блокирует крепость, а казаки в это время вырубают обоз. Стройте взводы в походную колонну, через полчаса выступаем.
– Всё самое интересное казакам, – произнёс, провожая взглядом уходившую на юг конную колонну, Ярыгин. – А нам турок у валов развлекать.
– Бам! – громыхнул пушечный выстрел, и ядро прогудело высоко над головами драгун.
– О-о, начинается, – оглядывая из-под ладони крепость, проворчал Чанов. – Больно близко подъехали, как бы они дальней картечью не сыпанули.
– Эскадрон, правое плечо принять! – донеслась команда капитана. – Аллюр рысью! За мной!
С валов громыхнул ещё один выстрел, и в воздухе уже гораздо ближе прогудело ещё одно ядро.
Стародубовский драгунский полк целый день изображал активность, демонстративно подскакивая к валам и отъезжая прочь. Турки постреливали, но на вылазки не решались, ожидая от русских подвоха. Уже под вечер прискакали вестовые от Иловайского, и полковник Наний повёл своих драгун в лагерь.
– Две сотни повозок в обозе было, табун коней, пороховой припас и провиант, – рассказывал у ночного костра офицерам Копорский. – Помимо обозников, ещё и охранение казаки посекли. Будет что Кутузову докладывать.
– Эдак получается, что мы, кроме охранения восточного фланга армии, ещё и неприятельскую крепость блокируем? – вставил Назимов. – Сюда бы ещё пару полков пехоты подвести с артиллерией – и можно смело штурмовать.
– Согласен с тобой, Александр Маратович, – сказал Копорский. – Больших сил у неприятеля тут нет, пушек мало, укрепления до конца не восстановлены, в припасах нужда. Думаю, больших трудностей со штурмом не будет. Сам слышал про это в штабе, так что, похоже, второй раз будем брать Базарджик, господа.
Глава 5. Битва у Рущука
Пятнадцатого июня вместо подмоги из пехоты и артиллерии к русскому лагерю со стороны Силистрии прилетел отряд гусар, и в воздухе поплыли звуки сигнала «Сбор!».
– Через час выходим на Силистрию, – сообщил пришедший от командира полка Копорский. – Ничего не знаю, господа, даже не пытайте, – отмахнулся он от взводных. – Приказ – срочно собираться и вытягивать колонну в сторону Дуная.
– Вот тебе и взяли Базарджик, – произнёс с сожалением Марков. – И почто столько суеты было? А я-то думаю, чего это полкового обоза всё нет, одними вьючными только всё подвозят. Видать, знали в верхах, что уходить придётся, вот и не стали сюда повозки гнать.
Шестнадцатого июня к вечеру колонна драгун и казаков Иловайского подошла к Силистрии. На валах и стенах крепости работали сотни солдат, срывающих и рушащих укрепления. Пушек на них уже не было.
– Велено оставить крепость, а при подходе неприятеля и понтонный мост разобрать, – пояснил прибывшим командирам полков начальник гарнизона Силистрии. – Получайте фураж и провиант из магазинов, господа. Сколько сможете, забирайте, всё одно мне его весь вывозить на левый берег приказано, а если не успею, то до подхода турок велено уничтожить. Армия визиря идёт в нашу сторону со стороны Шумлы. По донесению разъездов, она уже в двух переходах.
– Видать, потому и приказали быстрее к Дунаю отходить, – заметил Иловайский. – Отрезали бы нас с запада турки, и только осталось бы на Хыршовскую переправу скакать, а это такой крюк!
– Не знаю даже, удалось бы вам уйти? – покачав головой, засомневался комендант. – По последним сведениям, в Кюстендже большой десант высадился, турки могли и с востока все пути отхода перекрыть.
– Ладно, вырвались, – произнёс удовлетворённо командир стародубовцев. – Тогда мы встаём на ночёвку, пополняем припасы и уходим поутру к Рущуку.
На рассвете семнадцатого июня конная колонна длинной змеёй потянулась на запад. За спиной громко бахнуло два взрыва.
– Предвратные бастионы взорвали, – приподнявшись на стременах и присмотревшись, пояснил Копорский. – Вчера минная рота бочонки туда на крытых кожей повозках свозила, а сегодня рванула.
Сто двадцать вёрст до Рущука прошли за два дня. У этой крепости было многолюдно. По наведённому через Дунай мосту в разбитый у валов полевой лагерь с левого берега шли пехотные и конные подразделения, катились орудия и обозные повозки.
– Видать, не собирается Кутузов Рущук сдавать, – судачили драгуны. – К нам сюда, на правую сторону, подкрепления идут, значит, не отдадим без боя крепость, встретим как положено басурман.
Вечером у костров войска отливали пули, крутили патроны, точили сабли и штыки. По поступившим сведениям, подходивший к крепости неприятель превосходил русскую армию в четыре раза. Против семнадцати тысяч, находившихся под командованием Михаила Илларионовича, османский визирь Ахмет-паша вёл к Дунаю шестьдесят пять тысяч при семидесяти восьми полевых орудиях.
– Главное, башкой по всем сторонам крути, – поучал правившего лезвие палаша Станислава Марков. – Чтобы с невидимой стороны сипах не выскочил. Если ты врага видишь, то и его удар наверняка отобьёшь, даже не задумываясь. И старайся вперёд не вырываться, всегда в общей линии держись. Правильно я говорю, Тимофей?
– Правильно, Димка, – подтвердил тот, водя оселком по кромке сабли. – Вальтрап не забудь на седло откинуть и курки у пистолей в ольстрядях перед боем взведи, на это времени в сшибке может и не быть. Пистоль всегда может в сечи пригодиться. Я так и вообще всегда на себя перед боем ещё пару кобур надеваю, одну под правую руку, другую под левую, чтобы сразу выхватить.
– Понял, спасибо за науку, господа, – поблагодарил прапорщик. – А нас в Дворянском полку учили только лишь на палаш полагаться, а про пистоли говорили, что они лишь для расстройства пехотных порядков неприятеля, когда к ним подскакиваешь.
– Хм, да-а, в Дворянском полку наговорят, – хмыкнул Неделин. – Мне тоже там в голову вбивали, что палаш не сабля, им больше колоть, а не рубить нужно. А я за год боёв раза три всего неприятеля уколол, и то в самом начале наскока или при преследовании отступающих. А так всё больше сёк и рубил.
– В общем, делай, Станислав, как тебе сподручней, – подвёл итог Марков. – Какой твой самый первый, бездумный порыв будет, тот и правильный. Главное – не медли. Страшно?
– Страшно, – признался Загорский. – Ни разу ведь человека не рубил, только лишь чучело и лозу. Как оно там получится?
– Получится, – глухо произнёс Назимов. – Убить человека не трудно, трудно потом с себя его кровь смыть и вспоминать, сидя у костра. А в бою или ты его, или он тебя, тут уж кто шустрей и кому что на роду написано. Вон капитан идёт, сейчас расскажет, какая назавтра диспозиция.
Поднятые в полночь войска выходили на заранее выбранную Кутузовым позицию, перекрывая неприятелю южные подступы к Рущуку. Подразделения строились в три линии, в первой стояла артиллерия и егеря, вторую занимали пехотные каре из мушкетёрских и гренадерских батальонов, в третьей стояла конница. Рядом со Стародубовским равняли строй Лифляндский и Санкт-Петербургский драгунские полки, дальше стоял Кинбурнский и уланы Чугуевского. Ольвиопольские и белорусские гусары соседствовали с четырьмя казачьими полками.
– В линии меж всадниками дистанция два аршина! – покрикивали, проезжая перед строем кавалерии, штаб-офицеры. – Между самими линиями два лошадиных корпуса! Куда вылез! Куда?! Осади назад! Задние, не напирай!
– Тихо-тихо, Янтарь. – Тимофей погладил коня, успокаивая. – Обожди, сейчас всё успокоится, смирно стой.
– Чуют коняки, что дело будет, – произнёс стоявший рядом Чанов. – Волнуются. Вот же умная скотинка.
– Эскадрон, от центра разомкнись! – донёсся с левой стороны крик капитана Синевского. – Разъезжаемся, разъезжаемся быстрей!
Топоча и позванивая металлом оружия, прошла колонна пехоты. Со скрипом и стуком проехали на передках три орудия. Только было Синевский начал выстраивать обратно свой эскадрон, как снова пошла колонна.
– Сергей Борисович, держи пока так людей! – послышался голос Зорина. – Сейчас ещё и Старооскольский пехотный пойдёт.
Только к утру прекратилось движение. На рассвете русская армия вытянула боевые порядки подразделений, готовясь к бою. Кавалеристам было позволено спешиться и ждать команду, удерживая коней за поводья.
– Вон какое красное небо с восхода. – Чанов кивнул на алевший восток. – Похоже, зной страшный будет при таком-то безветрии.
– Да, дождик бы сейчас не помешал, – заметил, отстёгивая водоносную флягу от седла, Еланкин. – У меня мундир как кора дуба от пыли и соли. Думал к Дунаю сбегать, простирнуть вечерком. Да что толку, всё одно к вечеру такой же будет.
– Никола, дашь хлебнуть? – спросил сидевший на корточках перед своим конём Данилов. – Неохота вставать, ещё и от седла отстёгивать.
– Дам, – отрываясь от горлышка посудины, произнёс Еланкин. – Сейчас. Уж больно жажда одолела.
– Меньше глохчите! – буркнул недовольно Чанов. – Не знай, когда у воды будем.
– По-олк, седлай коней! – долетел голос подполковника Салова. – Равняй строй!
– Никак турки зашевелились? – послышались возгласы в линиях. Драгуны, вскакивая в сёдла, привставали на стременах, пытаясь разглядеть, что делается на поле. С южной стороны меж тем показались огромные полчища неприятеля. Шла в строгих порядках знаменитая Анатолийская конница, скакали в куче лёгкие дели, топали пешие наёмники левенды и янычары. Даже выученные западными инструкторами топчу катили вручную орудия.
– Начинается, – процедил сквозь зубы Тимофей и откинул полу вальтрапа на седло.
– Бам! Бам! Бам! – ударили из русских пехотных порядков полевые орудия. Сгруппировав массу пехоты на своём левом фланге, визирь бросил её в атаку. Первая линия обороняющихся окуталась плотным облаком дыма. Из него били частыми залпами егеря, а вот пошла с визгом и картечь.
– Выстоит, нет ли пехота? – тревожились драгуны. – Вон какая орда напирает!
На подмогу своим стрелкам двинулись колонны из второй линии и отбросили штыками наседавшего неприятеля. Именно в этот момент, решив, что он сумел отвлечь внимание русского командования, визирь бросил всю свою конницу на левый фланг оборонявшихся. Около тридцати тысяч всадников, подняв густое пылевое облако, понеслись с криками в атаку. Прорвав обе линии, они разделились. Половина конницы понеслась в сторону Рущука, другая половина начала заходить русским в тыл, желая создать у них панику и опрокинуть.
– Левое плечо вперёд! Быстрее, быстрее! – подгоняли перестраивавшиеся эскадроны командиры. – Стой! Ждём команду!
Впереди, встав в защитные каре и окружённые неприятельской конницей, держались из последних сил пехотинцы левого фланга. Собрав с третьей линии воедино всю кавалерию, Кутузов бросил её на прорвавшихся турок.
– Атака! Атака! Атака! – нёсся по полю трубный сигнал. Семь тысяч русских всадников обрушились с карьера на завязшую в противостоянии с каре конницу противника.
Неровная линия драгун подлетела к толпе сипахов. Сабля рубанула разворачивавшего коня турка по голове, ещё одного по руке, отбила встречный клинок и боковым хлёстом рассекла новому врагу плечо. Рывок вперёд – и мощный удар сверху с опорой на стремена. Боковой снизу. Ещё один резкий рывок вперёд. Янтарь с ходу сбил грудью встречного коня, а сабля подпоручика уже рубила его хозяина.
– Вперёд! В атаку!
Сбившаяся линия русской кавалерии теснила превратившуюся в толпу неприятельскую конницу. Удар! Ещё один! Ещё! Справа от Тимофея рубился Чанов, слева Еланкин. Двое сипахов напирали спереди. Левая рука выхватила пистоль из кобуры. Выстрел! Попал! «На! На! На!» – вырывалось из пересохшей глотки. Клинок сабли сверкал в полёте, пытаясь достать второго противника, тот же, отбиваясь, начал пятиться.
Не выдержав напора русских, турки начали разворачивать коней. Рывок вперёд – и сабля рубанула спину отскакивавшему сипаху. Ещё один рывок, а в грудь Янтарю летело жало штыка. Прорубившись через сбитые порядки вражеской конницы, кавалеристы выскочили прямо к русскому каре. Вздыбив Янтаря, Тимофей заорал что есть мочи, кроя матюгами пехоту.
– Свои! Свои! Ядрит тебя вошь! – неслось из шеренг. – Свои, братцы, пробились! Ура драгунам!
– Ура-а! – ревел строй гренадер.
– Взвод, правое плечо вперёд! – прокричал Гончаров. – За мной! – И повёл кавалеристов левее, обходя пехоту.
В это самое время оставленные в Рущуке восемь резервных батальонов выступили в плотных колоннах из крепости и приняли на штыки прорвавшуюся турецкую конницу. Завязнув в их порядках и получив известие о неудаче в месте главного удара, командовавший анатолийцами паша счёл разумным отступить. Теперь уже вся конница турок обратилась в бегство. Вслед за ней бросилась в сторону своего укреплённого лагеря и пехота. Только в нём визирю удалось остановить свои войска.
Русские потеряли в сражении около пятисот человек, турки – пять тысяч. Было захвачено тринадцать вражеских бунчуков и двадцать орудий.
Собранные сигнальными трубами драгуны, сбив порядки, шли лёгкой рысью на своё прежнее место.
– Первое отделение, все целы, вашбродь! – донёсся до Тимофея голос Чанова.
– Второе, у Ковригина плечо вспорото, перевязали! – доложился Смирнов. – Не больно глубокая рана.
– В третьем пара царапин только, у Рожкова и Носова, ничего серьёзного! – долетело от Блохина.
– Сейчас, как только в линии встанем, крепким хмельным пролить все раны и перевязать! – распорядился подпоручик. – Иван Ильич, Ковригина прямо сейчас гони к лекарю, нечего ему с нами трястись. Кто с царапинами, тех сам погляжу, пусть пока с нами будут! Царапины – они тоже разные бывают. Ещё и жара такая. – Он поглядел на безоблачное небо.
Ушедшие в погоню за бежавшими турками казаки вскоре вернулись к боевым порядкам. С их слов, неприятельская конница оправилась и своей многочисленностью вновь представляла угрозу, бежавшая же пехота укрылась в османском лагере и её там спешно приводили в порядок.
– Штурмовать лагерь сейчас будем, добьём турок, – готовились к атаке в русских полках. Но приказа идти на врага не было, и, простояв до вечера, войска получили распоряжение на отход к Дунаю, а потом и вовсе приказ переправляться на противоположный, левый берег.
– Одной конницы у турок больше в два раза, чем всех нас, вместе взятых, – разъяснял своим офицерам Копорский. – А к визирю ещё войска со стороны Шумлы и Софии идут. Не хочет Кутузов понапрасну всей армией рисковать. Поймите, господа, мы сегодня турок разобьём, и они завтра опять столько же войск против нас выставят. А вот если нас разгромят или в вязком сражении обескровят, подкреплений ведь нам ждать неоткуда, все силы на запад к Неману и к Волыни переброшены. До самого Прута дорога будет противнику открыта. Поэтому приказано встать в оборону на левом берегу Дуная и преградить туркам путь на Бухарест.
– Что за манёвры – туда-сюда с одного берега на другой переправляться? – ворчал ехавший рядом с Тимофеем Марков. – Это, считай, мы опять всю правую сторону Дуная туркам отдаём. Столько крови за этот злосчастный Рущук пролили в прошлом году при Каменском, а Кутузов приехал и всё даром отдал.
– Бам! Бам! Бам! – громыхнуло за спиной.
