Дед зло хмыкнул и покосился на Евгения Петровича.
– Что вы имеете в виду? – встрепенулся тот, побледнев.
– Ну, доктор, тебе же нога уже не понадобится, – протянул Ефим с ехидцей. – После того, как твоя супружница провернёт всё с тобой. Ножку-то – чик-чик, а мы её в суп. Кхе-кхе…
– Фу! – передёрнулся мажорчик. – Фу-у! Есть человечину?! Трэшанина какая…
– Нет, нет! Не надо! Прошу вас! – вскрикнул Евгений, закрывая руками колени, подтягивая к себе ноги.
– Да ладно, – усмехнулся Ефим, махнув рукой. – Успокойся, иуда. Шучу я.
Он снисходительно хмыкнул, поправил бушлат.
– Но пояса потуже, ребята, придётся подтянуть, – добавил дед задумчиво.
– Нет, – сказал я твёрдо, глядя на всех по очереди. – Отсиживаться не будем. Нам нужно отсюда во что бы то ни стало выбираться. Нужно искать другой выход.
– Да нет здесь никакого выхода! – не выдержал Ворон. – И не было никогда! Ты же сам видишь… – в его голосе дрогнула нотка, не свойственная ему.
Даже ему передался общий страх. Он нервничал, и это бросалось в глаза.
– Там есть углубление, – возразил я, кивнув в дальний конец пещеры. – Узкое, но если разгрести камни, расчистить завал – возможно, там будет второй выход. Смотрите сами.
Я намочил ладонь и прошёл к тому самому месту, где пещера сужалась, словно горлышко бутылки. Уперев руку в щель, заваленную камнями, задержал её там.
– Холодит, – сказал я. – Тянет оттуда. Значит, выход есть. Должен быть!
– Холодит? Ну Макс, может, там и есть выход – но он для змейки! Такусенький! – Костя свёл пальцы.
– А толку-то что? – проворчал Ефим. – Чем это лучше? Вон, наверху тоже щёлка имеется. Только без лестницы и верёвок нам туда не забраться.
– В том-то и дело, – возразил я, берясь и откатывая камни. – А здесь лестница и верёвки не нужны. Тут завал, и он поддаётся. Давайте поработаем.
Мы поставили мажорчика караулить у прохода. Всё-таки шум он поднимать умеет хорошо, если что. А руками работать – не его привычка, так что на стрёме от него толку больше. В последнее время, кстати, он перестал кричать по поводу и без про своего папеньку, и все больше как-то взрослел и становился самостоятельным.
Остальные засучили рукава и принялись разгребать камни.
Некоторые глыбы приходилось даже отодвигать всей гурьбой: наваливались, тянули, толкали, скрипели зубами, стараясь не слишком шуметь, пока камень нехотя не сдвигался на ладонь-другую. Чтобы облегчить работу, брызгали из котелка водой на пол, чтобы скользили камни, и действительно – кое-где удавалось сдвинуть крупные глыбы чуть легче. Но всё равно выматывались так, что потом сидели, хватая ртом воздух.
А всё-таки проход не поддавался. Сколько сил ни бросали – ощутимого результата пока не было.
– Фух… дохлая это затея, чую, – вытер лоб Ефим. – Мы и не продвинулись ни грамма.
– Узники замка Иф, блин, – заскулил мажорчик. – Сколько там тот лет копал?
– Лет тридцать, – буркнула Евгения, успокаивая сбитое дыхание.
– Десятки? Не хочу тут десятки лет торчать!
– Пока у нас другого выхода нет, – сказал я, стараясь говорить ровно, чтобы всех подбодрить. – Так что будем работать в этом направлении. Раскапывать. Может, там действительно ничего и нет, просто расщелина, куда и мышь не пролезет. Но другого занятия у нас ведь всё равно пока не имеется. Так?
Я оглядел сидящих – усталых, с чёрными от пыли руками и глазами, горевшими в отблесках костра.
– Либо сидеть сложа руки и ждать своей участи, либо барахтать лапками, как та лягушка в крынке со сметаной, – добавил я. – И выбора у нас особо нет.
Люди переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то тяжело вздохнул, но в глазах мелькнула искра: значит, ещё боремся.
Мы снова взялись за камни, едва отдышавшись – когда со стороны входа послышался подозрительный шорох. Что-то трещало, ломалось, скрипело, словно по камням скользил некий груз. Что ещё там принеслось? Мы переглянулись, бросили работу, заняли позиции. Каждый схватил своё оружие, приготовились – никто не понимал, что ещё за выкрутасы задумали урки.
Я осторожно выглянул из-за камня и увидел: в лаз летит охапка хвороста. За ней ещё. И ещё. Куча прибавлялась прямо на глазах.
– Эй, начальник! – раздался веселый, хрипловатый голос Кирпича. – Сейчас мы вас будем… выкуривать! Вы готовы принять баньку по-черному? Ха-ха!
– Господи, – воскликнул Костя, побледнев. – Они хотят сжечь нас заживо!
– Не давайте просунуть хворост внутрь! – скомандовал я. – Не дать протолкнуть дрова!
Мы выставили колья вперёд, упёрлись, палками старались отталкивать сухие ветви, но снаружи зэки давили с яростью, продвигая внутрь огромный ком из хвороста, сплетённый из сухих сучьев. Ветки хрустели, ломались, но напор не ослабевал.
Мы с Вороном несколько раз метнулись вперёд, пытаясь достать хоть по рукам, но бесполезно – колья были слишком коротки. До их пальцев не дотягивались. Куча росла неумолимо, продвигалась ближе к залу. Сухие ветви уже почти проснулись туда.
Наконец напор ослаб, масса хвороста упёрлась. Мы всей группой вдавили колья, остановили её. Или задержали – кто кого пересилит, сказать было невозможно. Может, дрова просто нарастили критическую массу, и зэкам стало трудно проталкивать их дальше.
Один из них потерял осторожность – слишком усердно полез проталкивать кучу внутрь, наклонился глубже, чем следовало. Костя уловил момент, дернулся вперёд. Выпад. И всадил заострённый кол прямо в грудь.
– Я попал! – крикнул он, глаза загорелись.
– Уйди из прохода, дурында! – рявкнул Ефим.
Но мажорчик, окрылённый своей первой удачей, замешкался. И в этот миг из-за веток раздалось сухое «бах!» – выстрел прогремел так, что пещеру сотрясло. Кирпич поджидал именно этого. На этот раз это была не картечь – пуля.
Костю словно подбросило. Радостный возглас оборвался на полуслове. Он рухнул на камни, схватившись за живот. Меж пальцев хлынула кровь, лицо побледнело, и крик сменился хриплым стоном.
В тот же миг снаружи хрустнуло железо – Кирпич перезаряжал ружьё.
– Чёрт! – выдохнул я, бросился к Косте, схватил его за ворот и рывком оттащил вглубь, за укрытие каменной стены. Нужно было убрать его с линии огня, пока не прогремел следующий выстрел.
Костя лежал с широко раскрытыми глазами, хватал ртом воздух, словно рыба на берегу, и шептал, заикаясь:
– Вы… вы видели? Я его убил… Я ведь теперь герой… я такой же, как вы… не хуже… Да? Что вы молчите?
– Тише, тише… – Ефим присел рядом, положил ладонь ему на голову, гладил, будто ребёнка успокаивал.
В животе зияла страшная рана, пулевая пробоина, откуда вытекала жизнь вместе с кровью. Все понимали: ещё несколько минут – и всё. Никто даже не пытался перевязать парня: каждый видел, знал нутром, что с такой раной не выживают. Тем более – в пещере.
И всё же Костя, на удивление, не истерил, не визжал, как можно было ожидать. Я помог ему сесть, привалил к стене. Он дышал часто, поверхностно, но в глазах была осознанность.
– Что ж ты полез… чего ж ты так неаккуратно? – тихо проговорил Ефим, качая головой.
По его щеке скатилась слеза, пробороздила серую дорожку, скрылась в спутанной седой бороде.
– Я хотел помочь… я правда хотел помочь… – бормотал Костя, цепляясь за наши взгляды, будто искал понимания. – Я не бесполезный какой-то…
– Тише, тише. Не говори ничего, тебе тяжело, – сказал дед мягко, сдавленно. – И это… слышь… Извиняй, малой, если обидел…
– Ты так говоришь, старый пердун… – с трудом выдавил Костя, кровь сочилась меж пальцев, но в голосе не было злобы. – Как будто прощаешься. Как будто всё…
Он задыхался, но взгляд его цеплялся за нас, горел, не хотел угасать.
– Я жить хочу. Я хочу быть таким… таким, как Макс. Как все вы… Я никогда не был таким… но понял, что хочу.
– Разные мы ягоды, Костенька… – тихо проговорил Ефим, склонившись к нему. – Разные поля нас взрастили… У тебя папашка – олигарх, ты модный, блатной…
Он говорил это тоже без укора, без злости, будто убаюкивал.
– Нет у меня отца, – вдруг выдохнул Костя, глаза его блеснули в полутьме.
– Как – нет? – удивился Ефим, остальные тоже сдавленно ахнули от удивления.
– Ну… есть где-то. Но я его не видел. Детдомовский я. Всю жизнь хотел из говна и грязи вылезти… в люди. Поступил в престижный универ, на бюджет. Стипендия повышенная… Одеваться стал… подрабатывал… кроссовки вот понтовые прикупил…
Он задыхался, говорил рывками, но ещё держался.
– Подделка, да я знал… Но модные. Чтобы завидовали. Всю жизнь я мечтал, чтоб мне завидовали. Чтоб я не был как все… как все вы.
Губы его дрожали, глаза застилала мутная пелена.
– А теперь понял… зря всё это… Я хочу быть как вы…
Он судорожно заглотнул воздух, глаза закатились, тело обмякло.
– Я хочу… быть как раньше… – сорвалось с его губ еле слышно. – Вы – настоящие… Остальное всё – подделка… Как мои кроссовки…
И Костя умер.
Глава 5
– Суки!!! – рыкнул Ворон, и его голос прозвучал так, будто он сказал это за всех нас.
Будто в нём говорил каждый из нас.
На душу и правда будто лег тяжёлый камень – много тяжелее тех, что мы без толку двигали целый день. Ефим не скрывал слёз, седая борода намокла, остальные глотали их, скрипя зубами. Нас становилось всё меньше.
Зэки что-то замолчали. Хворост перестали проталкивать, но тут в пещеру потянуло дымом. Сначала еле заметным, потом явственным, едким. И вслед – треск веток, который невозможно спутать ни с чем. Огонь. Сухие сучья загорелись, пламя разрасталось.
Пока тяга выдавливала дым наружу, но все понимали – это ненадолго. Стоило лазу прогреться, костру разгореться как следует, и мы задохнёмся.
– Вода! – скомандовал я. – Лейте воду! Но аккуратно, не высовываться!
Мы собрали всё, что было под рукой: котелок, кастрюльку, алюминиевые кружки, пару плошек, прихваченных из избушки. Выстроились цепочкой вдоль стены до самой лужицы, что питал тонкий ручей. Каждый передавал другому, руки мелькали в полутьме.
Я стоял первым, плескал воду на сухие ветки, на пылавшие края. Огонь шипел, отступал, но только на секунду – не успевал я снова поднести кружку, как он яро бросался вперёд. Я лил раз, другой…
Бах! Прогремел выстрел. Пуля ударила в связку горящих веток, щепки и угли брызнули мне в лицо, а сама пуля прожужжала рядом с рукой.
– Ну что, начальник! – донёсся из-за завала голос Кирпича. – Хана вам, по ходу!
Мы сумели залить тот огонь, что уже пробирался внутрь пещеры, но в глубине комка костёр полыхал всё сильнее. Снаружи было слышно: новые охапки веток сбрасывали ко входу.
Мы не могли бесконечно поливать этот костёр кружками и плошками. Даже сырые ветви рано или поздно загорятся, когда жар нарастёт. Время работало против нас. Нужно было что-то предпринимать.
– Тут есть щель! – вдруг крикнула Евгения.
Она единственная не участвовала в тушении, а продолжала упорно разгребать завал, ковыряла камни, швыряла их в сторону. Иногда откатывала такие увесистые глыбы, что впору было удивиться её силе, но в пылу борьбы за жизнь никто этого не замечал или делал вид, что не замечает.
Последний камень сдвинулся, и в стене всё-таки открылась узкая щель. Ворон тут же подбежал, присел, попытался втиснуться.
– Чёрт… тут только таракан проползёт, – выдохнул он, оттолкнувшись назад. – И расширить никак – сплошные же стены, монолит.
Щель действительно вела в глубину, но была слишком узкой для любого из нас.
– Эх… – вздохнул Ефим и кивнул в сторону тела Кости. – А этот бы протиснулся. Единственный из нас, кто смог бы. Спасся бы, дурында…
– Я попробую, – сказала Евгения.
Из всех она и правда была меньше, худее, гибче – особенно после того, как постройнела и подтянулась в походе и под действием препарата. Она встала на колени, сунулась в щель, но чуда не произошло – тоже почти сразу застряла.
– Вытаскивайте меня! – крикнула она, задыхаясь.
Мы вцепились, дёрнули – вытащили обратно. Она отряхнулась, решительно сняла куртку, потом кофту, осталась в тонкой рубашке.
– Попробую ещё раз.
– Жир! – выкрикнул Ефим. – Намазать её жиром из тушёнки!
Мы вскрыли последнюю банку. Половина её оказалась залита густым жиром. Огонь в нашем очаге ещё тлел, да и с прохода уже ощутимо тянуло жаром, так что жир почти сам растопился. Мы поставили банку ближе к углям, быстро дотопили до нужной консистенции и приготовились намазать Евгению, чтобы она скользнула в этот каменный капкан, как влитая.
Евгения сбросила с себя всю одежду – без тени смущения. Да и некого было стесняться: никто сейчас не смотрел на неё так, как смотрели бы в иной ситуации на нагую женщину. Все глядели только на узкий спасительный проход, на её шансы.
– Дай спинку потру, – пробормотал Ефим, обмакнув заскорузлые пальцы в банку с жиром и размазывая его по её телу.
Она взяла копьё, протолкнула его вперёд, в щель.
– Это самоубийство, – мрачно сказал Ворон. – Что толку, что ты выберешься? Копьё тебе зачем? Вылезешь – и беги. Кричи, уводи за собой.
