– Да, наш сын. – Кусаю щеку изнутри и продолжаю: – Так вот наш сын в своих четыре года отлично говорит на двух языках. Считает до ста. Но категорически не может терпеть, когда кто-то ему приказывает или просит сделать то, что Роберт не хочет. Порой я не знаю, как с этим справляться.
– Сочувствую. – Аристархов стерильно спокоен. Равнодушие на Оскар.
– Как думаете, он перерастет эту проблему?
Склонив голову набок, я картинно вздыхаю. Для всех в столовой это обычный мамский треп. Никто из них и не догадывается, что действительно спрятано за моим рассказом.
Лишь настоящий Герман, переживший такие же трудности в детстве, может понять, как тяжело сейчас Роберту.
– Не представляю. Мне это незнакомо. – Аристархов отрезает еще одни кусочек мяса и, не сводя с меня глаз, кладет его в рот.
– Я так и подумала. – Залпом осушаю свой бокал.
Внутренний датчик лжи трещит, как счетчик Гейгера на Чернобыльской АЭС.
Хочется встряхнуть этого мерзавца и заставить рассказать о себе все! Потребовать отчета по годам! Где был, чем занимался, с кем знаком, и какого черта так сильно напоминает другого.
Наверное, какая-то из этих мыслей отражается на моем лице, потому Миша перехватывает нить беседы.
– У каждого ребенка свои особенности, – смакуя вино, тянет он. – Но раз вы пока не родители, наслаждайтесь этой свободой. Потом будете скучать по таким счастливым временам. Никаких обязательств. Свободные планы…
Будто он и правда проводит с Робертом больше минуты в день, Миша начинает рассказывать о плюсах его прежней холостяцкой жизни. А я больше не хочу ни на что переключаться.
Разглядывая тыльную сторону собственной ладони, где еще недавно тоже был шрам от огня, я безнадежно тону в прошлом.
И вновь вижу наши последние минуты с Германом.
Глава 14
Катя
Мансуров тогда не солгал, что Герману осталась одна ночь.
После мучительной близости к утру мы оба отключились. Герман прижал меня к своей груди и грел во сне своим теплом. А когда проснулись, рядом оказалось сразу несколько бойцов Миши.
Они сорвали с Германа запачканную кровью рубашку. Бросили ее мне, потребовав прикрыться. И снова жёстко избили Боровского.
Все еще под действием препаратов, он пытался сопротивляться. Героически уложил двоих из четырех соперников. Но потом получил разряд электрошокером и больше не поднимался.
Словно в назидание, меня посадили возле Германа, но не позволяли к нему даже прикоснуться. Все мои просьбы дать нам воды или и переложить его на кровать, оставались без ответов.
Для всех в этом жутком подвале меня будто не было. Маленький упрямый призрак, который бил ладонями о пол, угрожая нажаловаться Мансурову. Плакал, умоляя о человеческом отношении. Кричал, срывая голосовые связки, надеясь привлечь внимание кого-нибудь сверху.
Не знаю, сколько это длилось.
Может, час. Может, два.
Окруженные бандитами мы все это время находились на холодном полу. Я – сидя, кутаясь в мужскую рубашку. Герман – лежа в неудобной позе, способный лишь смотреть на бойцов, на меня… с болью, с яростью и с таким сожалением, будто это не Мансуров устроил нам ловушку, а он сам недосмотрел и случайно попался в капкан.
Когда наши тюремщики посчитали, что хватит – обоих вывели на крыльцо.
Мною тут же занялась суетливая докторша. Не успела я и глазом моргнуть, она вколола мне какую-то бесцветную жидкость и увела в душ. А Герман…
Что было с ним, пока меня отмывали и переодевали в спортивный костюм, так и осталось загадкой.
Эти несколько минут словно выпали из моей жизни. А стоило прийти в себя и выглянуть на улицу, я чуть не потеряла сознание от ужаса.
Это был даже не эшафот и не расстрельная стена.
Метрах в двадцати от основного здания открывался портал в ад.
Те же охранники, что избивали Германа, теперь щедро поливали из канистр деревянный сарай. А еще двое – несли в этот сарай безвольное тело моего любимого мужчины.
– Нет! – кажется, я кричала. Только никто не оборачивался.
«Вы не можете так! Не можете!» – орал кто-то в моей голове. Однако мужчины уже закрыли дверь сарая, а Мансуров зажег факел из палки и той самой окровавленной рубашки.
– Герман! – с этим именем на губах я бросилась на улицу.
Неслась по коридору, сбивая здоровенных мужчин. Спешила так быстро, что почти успела.
Хлипкая деревянная халупа уже пылала, когда я подбежала к ее двери. Не чувствуя жара, я попыталась отодвинуть в сторону тяжёлую щеколду. Но Мансуров меня остановил.
Он лично оттянул мою сопротивляющуюся, буйную тушку от двери. С криками: «Дура!» и «Идиотка!» надавал по щекам. А затем сдал докторше.
В этот раз та не мелочилась. Заставив охранников держать меня, она установила на запястье катетер. Привязала меня к скрипучей кушетке. И влила в мою вену такой коктейль препаратов, что я забыла кто я и зачем здесь.
Вернуться в создание мне позволили лишь спустя неделю.
Вместо блеклого питерского солнца на небе светил незнакомый яркий шар. Вместо аромата Финского залива я чувствовала солоноватый запах моря. А уже привычный ветер и плюс пятнадцать внезапно сменились тридцаткой в тени и бризом.
Если бы не свежий шрам на ладони, я бы даже могла поверить, что прошлое – лишь жуткий сон. Я бы очень хотела в это поверить! Но шрам был. А заодно рядом был Мансуров… теперь его все почему-то называли моим мужем. И были родители – окончательно поседевшая мать и осунувшийся, постаревший на десяток лет отец.
– Дорогая, ты что-то задумалась! – выдергивает из воспоминаний муж.
Как под действием хорошо знакомых лекарств, я обвожу затуманенным взглядом стол и гостей. Рассеянно моргаю. А затем, очнувшись, напяливаю на лицо дежурную улыбку.
– Мне кажется или твой повар спалил утку? – Откладываю столовые приборы.
На Аристархова я больше не смотрю. Внешне он себя не выдаст. Все, что у меня есть – интуиция и витающее в воздухе напряжение.
– Да нет, нормально все… – Муж тычет вилкой в несчастную птицу. Пожимает плечами. – С пряностями переборщил. А так прожарка отличная. Как в лучших ресторанах.
– От нее даже запах… Горелой кожи. – Морщу нос.
– Дорогая ты, наверное, слишком много работала сегодня. – В голосе мужа звенят стальные нотки.
Он наверняка уже продумывает наказание за то, что порчу важный ужин.
Однако плевать.
У Аристархова больше нет поводов соваться ко мне в детдом. А я при всем желании не смогу приехать к нему в офис. Если есть хоть один шанс выяснить, кто передо мной, я обязана его использовать. Прямо сейчас!
– Да, ты прав. Это усталость.
Беру бутылку вина и неспешно подливаю нашим гостям.
– Милая, пойди прогуляйся. Подыши во дворе свежим воздухом.
Хоть в чем-то Миша гарантированно предсказуем.
– Простите меня. – Поднимаюсь с места. – Я, пожалуй, и правда немного подышу. Скоро вернусь.
– Конечно, – первой отзывается Полина.
– Этот запах… – Кивнув брюнетке, я перевожу взгляд на Аристархова. – Иногда чудится всякое.
Смотрю на красивое мужское лицо. И вижу… как сквозь трещины на непроницаемой маске сочится ярость.
Глава 15
Герман
Девчонка все же уделывает меня как пацана. На словах о запахе кожи конкретно клинит, а шрамы вспыхивают огнем.
Говорят, существует фантомная боль – жуткие страдания в ампутированной конечности. В моем случае все конечности на месте, но этот запах… он как фантом заполняет легкие и душит изнутри невыносимой вонью.
Из-за этой выдуманной вони я с трудом могу смотреть на Мансурова и еле удерживаю себя от того, чтобы свернуть ему шею прямо сейчас.
Эпичное было бы окончание ужина!
Пахать несколько лет, чтобы загнать врага в ловушку… Поставить миллионы на сделку, которая не принесет мне ни рубля… и чуть не выдать себя из-за короткой фразы про запах паленой кожи.
Ай да девчонка!
Инстинкты как у маленького хищника!
Учуяла, несмотря на десяток пластических операций и годы адской работой, которую я провел над собой, чтобы стать другим человеком.
Ее можно ненавидеть за связь с Мансуровым, но нельзя не восхищаться.
Даже помощник отца Леня Тихий, который на собственных руках вынес меня из горящего сарая, не смог узнать после возвращения из швейцарской клиники. Охрану вызывал, когда я явился домой и потребовал позвать босса. А Катя…
Фантастическая девчонка все поняла с первого взгляда в узком темном коридоре.
Рассмотрела нутро сквозь новую оболочку.
– Прощу прощения за поведение моей супруги, – извиняется Мансуров. – Я уже столько раз говорил ей бросить на хрен этот детдом, столько просил пожалеть себя… А все без толку!
Он машет рукой и как водку опрокидывает в себя бокал вина.
– Вы очень заботливый мужчина. Катерине повезло, – идет в наступление Полина.
– Спасибо. Если бы она еще слушала меня и сидела дома…
– Есть чудесный способ усадить женщину дома.
– Обрюхатить? – смеется Мансуров.
– У вас получился очень красивый мальчик. – Полина кивает в сторону окна. – Он, наверное, был бы рад сестренке или братику.
– Этому охламону никто не нужен. Независимая личность, мать его! – Мансуров и не пытается скрыть досаду.
– Да… Дети это так сложно.
Моя помощница затапливает этого урода пониманием и сочувствием.
– Намного сложнее, чем кажется. – Мансуров кладет свою мясистую ладонь на руку Полины.
– Я бы с удовольствием послушала.
Она даже не пробует вырываться. Покладистая и заинтересованная. Лучший презент, о каком можно мечтать.
– С вашего позволения я отвлекусь на короткий телефонный звонок. – Поднимаюсь с места.
Сейчас я лишний за этим столом. Полине пора отрабатывать двойную ставку. А мне, пожалуй, стоит найти одну догадливую особу и прикрыть свой зад.
– Чувствуйте себя как дома! – скалится хозяин и едва заметно кивает одному из охранников.
***
Найти Катю не составляет труда. Стоит свернуть в сторону домашней детской площадки, я вижу сразу двоих – ее и сына.
Это не те обстоятельства, при которых стоит вести серьезные разговоры. Потому не спешу. Под пристальным вниманием охранника звоню одному из своих партнеров. Уточняю, когда будет оплата по контракту. И параллельно в отражении окна наблюдаю за парочкой на площадке.
В куртке, надетой поверх вечернего платья, Катя уже не кажется роковой женщиной. Сейчас она снова подросток. Высокий, угловатый, с открытой улыбкой и сияющими глазами. Скорее подружка, чем мать четырехлетнего парня.
Я не планировал на нее засматриваться, но взгляд сам прилипает ко всем этим углам и мимике.
Всего на миг представляю, что нет никакого Мансурова, что это моя семья, и за грудиной становится тесно.
