Я: “А Хариссон?”
Руб: “Что Хариссон?”
Я: “Не прикидывайся. Ты из-за него сюда рвалась?”
Руб: “ Это сложно, я потом все объясню”.
Поржав над очередной шуткой Эвана, блондин наклоняется к Руби и что-то шепчет ей на ухо. Мгновенно забыв о нашей переписке, она внимательно слушает его, после чего согласно кивает и встает.
– Мы ненадолго, – нервно поправив ремешок сумочки, подруга глазами упрашивает меня не вмешиваться.
Я в корне не согласна, но, стиснув зубы, остаюсь на месте. Пить больше не хочу. Обгладываю уже безвкусную дольку лайма, уповая на то, что Руби не настолько идиотка, чтобы под носом у мужа трахаться с сыном сенатора.
И пока я прикидываю процент своей наивности, мухи начинают кружить более активно. Номер один кладет руку Эвану на пах и сжимает, не забыв при этом запихать язык ему в ушную раковину. Вторая, обделенная фантазией, повторяет за первой. Они вдвоем наминают его член и противно дышат. Присасываются к его шее, как гребаные вампирши, которых я с удовольствием изрешетила бы кольями. А Лейквуд… Лейквуд смотрит мне в глаза. Прямо. С кривой усмешкой, от которой рябят зрачки и трещит по швам склера.
Что он в них нашел? Пересиликоненные сучки с вакуумом вместо мозга. Да, симпатичные. Но искусственные, как целлофановый пакет.
Достаю пачку сигарет и, вынув одну, поджигаю кончик. Теперь в легких также туманно, как и в голове. Затягиваюсь поглубже и желчно выпускаю дым им троим в лицо. Потаскушки начинают морщиться, отмахиваться и наигранно кашлять.
А Эван… Эван медленно приближается к номер один и касается губами ее обнаженного плеча.
Замираю. Просто застываю с сигаретой у рта.
Неотрывно слежу за его языком, выводящим медленные круги по впадинке у основания ее шеи; за пальцами, ласково гуляющими по ее открытым ключицам.
В грудине так тесно, словно стеклом засыпано. И невозможно вздохнуть. Любое движение отдает нечеловеческой болью. И не только физической.
Провокация – эта мысль правильная. Но мексиканское пойло с ней в корне не согласно. Как и я. Оттого и сложно сразу понять, что еле различимый хруст, доносящийся будто издалека, исходит от моих пальцев, сжавшихся в кулак.
Я готова пристрелить Лейквуда прямо здесь. Всадить сотни пуль в его издевательскую физиономию. Но цель быстро меняется, когда номер два цепляет молнию на его брюках. По-хозяйски, словно имеет на это право.
– Тише, детка, мы же приличные, – перехватив ее руку, Эван укоризненно качает головой. И…
Лучше бы она ему отсосала. Клянусь. Потому что то, с какой нежностью он целует ее запястье, рождает в горле удушливую щекотку. Она поднимается выше, щиплет нос. В глазах становится влажно. А еще страшно, что это станет заметно конченной троице.
Подумываю уйти к бару и дождаться Руб там, но Лейквуд вдруг поднимается, и две вышколенные сучки тут же подпрыгивают за ним.
– Твоя подружка вернется не скоро. Надумаешь присоединиться – добро пожаловать в шестую каюту, – с неприкрытой ленцой оповещает Эван и уходит вместе со своей белобрысой свитой.
Мусолю пальцами наполовину сгоревший фильтр и жажду, чтобы это судно прямо сейчас пошло ко дну. Эмоций много, но одна из них пузырится, как гной из абсцесса.
Отчаяние.
Его нужно выжечь, выпнуть. Ему нельзя поддаваться. Ни за что и никогда. Оно кусок за куском будет сжирать изнутри, забирать веру и превращать тебя не в хозяина жизни, а в слугу тех, кто сильнее. В бесхребетную тварь.
Разве не от этого я стараюсь убежать всю свою жизнь?
А еще я очень хорошо помню принципы обитателей гетто Хартфорда, которые не позволяют повернуться спиной, не дав сдачи. И моя будет мощной.
Делаю последнюю затяжку. Пластиковую, без вкуса. Сминаю сигарету и, игнорируя табак, сыплющийся мне на колени, растягиваю губы в предвкушающей улыбке.
Последняя стопка текилы обжигает горло, но прибавляет смелости, которая мне крайне необходима, чтобы совершить задуманное.
В каюте… с дьявольским номером шесть.
Глава 12
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Башка раскалывается. Оставив близняшек в комнате, прохожу в душевую и, повернув колесико термостата, включаю воду. На затылок обрушивается шквал ледяных капель. Они плашмя разбиваются о затылок, вперебой стучат и совсем не помогают снять ноющий симптом.
Три последние недели – ад. Усталость, апатия, головные боли. Я начал подозревать грипп. Ежегодный осмотр у доктора Ришара был назначен только через месяц, однако я прошел его досрочно, чтобы убедиться в отсутствии инфекции. А общее недомогание – это последствия недосыпа и масштабной потери нервных клеток. После изнурительного сбора всевозможных анализов все, чего я хотел, – забыться долгим сном. Но гребаный Кристофер заявился на порог моей квартиры и спутал все планы.
У него появились ценные сведения для Миллера и вечеринка – их цена. Каприз в духе Хариссона. Последний год я редко составлял ему компанию на яхте. Банально не получалось. Поэтому сегодня он решил пойти подлым путем и выманить меня неблагородным шантажом, наплевав на все мои неубедительные “нет”.
Информация и впрямь оказалась полезной: Алекс точно заинтересуется людьми, пытающимися подкупить одного из членов совета его корпорации. Но что оказалось неполезным, так это появление Ариэль.
Насчет сталкерства я не пошутил. Кажется, с ее приездом в Нью-Йорке не осталось ни одного уголка для моего душевного уединения. Даже в своей квартире я не мог найти себе места, вновь и вновь возвращаясь мыслями к ее соблазнительному телу, вызывающим глазам и проклятым губам. За прошедшие годы я миллионы раз представлял нашу встречу: как равнодушно пройдусь по ней взглядом, кину сухое “привет” и не просто сыграю, а действительно ничего не почувствую. Но нет. С Бейкер не может быть сухо. С ней всегда громко, влажно и до одурения больно.
Двадцать один день, за которые Ариэль успела очень глубоко пробраться в богемную тусовку Нью-Йорка, стали для меня пыткой. Первые две недели, пока Фелдман насиловал мои глаза своим присутствием, я ревновал как псих. Меня бесили взгляды старика, его касания и забота. Я мазохистски визуализировал их секс и страдал, как чертова Белоснежка.
Меня настолько мотало в их присутствии, что в какой-то момент я всерьез задумался отказаться от контракта с Зеноном и не участвовать в этом изматывающем театре абсурда. Но эта идея умерла, не успев окрепнуть. Потому что трусость нужно душить, а не подкидывать удобрений для ее роста. Вне зависимости от причин. Даже таких весомых, как Ариэль Бейкер.
В тот роковой день десять лет назад я так и не смог до конца ей поверить. Влюбленный кретин, глубоко живущий в восемнадцатилетнем пацане, отказывался признавать правду. Пытался найти зацепки, оправдания. И на теннисном корте этот кретин проснулся и решил закрыть свой долбанный гештальт смелым вопросом. Не знаю, что его пробудило. Возможно, бурлящее собственничество. В этот раз ответ Рио был менее болезненным. Но все равно неприятным. Я смирился. Почти.
Как оказалось, слишком рано.
Устало массирую пальцами виски́. Близняшки ждут зря. Секса не будет. Я вообще его не планировал, но мне по-ребячески захотелось увидеть реакцию Ариэль. Увидел. И получил. Невыносимую головную боль и очередные сомнения.
Сучка не наигралась. Смотрела так поглощающе жадно, собственнически. Как в далеком прошлом.
Устав от бесполезного анализа, принимаю душ. Обмотав полотенце вокруг бедер, беру второе и, суша им волосы, выхожу из ванной. Нужно вежливо отправить девчонок поискать счастья в другой каюте.
– Крошки, я…
Крошек нет. Есть что похуже. Дважды моргаю, подозревая температурную горячку. Но картинка не меняется. Ариэль все также сидит на краю кровати в своем блядском красном платье и, держа в руке большой стакан с водой, не сводит с меня взгляда. Стало плохо? Тошнит? Хотя на перепившую она не похожа.
Спустя мгновение осознаю, что близняшек в комнате нет. Мы вдвоем. И это очень и очень плохо. Накидываю полотенце на шею и, взяв его за концы, склоняю голову к плечу.
– Под кроватью два теплых трупа?
Рио лениво приподнимает бровь и вальяжно закидывает ногу на ногу. Ткань задирается, оголяя загорелую кожу бедра. Мозг сам домысливает невидимое. Трусики тоже красные? Или их нет?
– Ты настолько плохого обо мне мнения?
– Криков не слышал, выдранных волос не вижу. Следовательно, ты убила их тихо.
– Или просто вежливо попросила выйти. – Бейкер начинает плавно покачивать ногой, и ткань ползет выше… еще выше. А трусиков все нет. Есть только полоска кожи, не тронутой солнцем. Твою ж мать!
– Очень сомневаюсь, – мой голос съезжает на хрип. – Опять сочиняла гейскую драму?
– В красках.
– Они не поверили бы, – намекаю, что уже спал с ними, и лицо Рио неуловимо меняется.
– Завел себе костлявых шлюшек, чтобы дрессировать на них чувство превосходства и прокачивать гордыню? – какого-то черта переходит на кокетливый шепот и скользит по моему телу взглядом, от которого даже в полотенце становится тесно.
– Мои цели более приземленные. Зачем пришла?
– А ты не догадываешься? – сахарно мурлычет, и член дергается в болезненном приветствии.
– У меня нет настроения для твоих игр.
И его реально нет. В виски́ по новой долбится кровь.
– Потому что неплохо порезвился на палубе?
– Пришла мстить?
– Пришла трахаться.
Я даже не успеваю зафиксировать сказанное, как Бейкер резко подрывается и выплескивает все содержимое стакана мне в лицо. В белках режет, в носоглотке жжет. Громко матерюсь и, стряхнув с лица воду, влипаю в нее злым взглядом.
– Рехнулась?
– Сбила вонь двух белых мух, – надменно парирует она.
– А ты, значит, у нас бабочка, прилетевшая затмить их своей красотой, – скалюсь и интимно смакую: – Или глубоким горлом?
Градус напряжения абсолютный. Если рванет, разнесет к чертям весь яхт-клуб. Рио сжимает кулаки, борется хрен пойми за что. И моя единственная версия – она не остыла. Как и я.
– До сих пор не могу забыть твои отсосы, – вприпрыжку несусь по острому краю ее терпения. – Талант. Фелдману они и в гробу будут сниться.
Ариэль налетает на меня. Но не с кулаками, как я ожидал… с поцелуями, вашу мать. Бешеными. Жадными. Припирает меня к стене и засовывает язык мне прямо в глотку. Вылизывает, откровенно трахая мой рот. Мокро и яростно.
У меня сумасшедшая тахикардия. Пульс под пятьсот взрывает артерии. А невыносимое желание натянуть ее прямо тут на свой член затмевает все доводы разума. Почти все, потому что неожиданно для самого себя, я молниеносно меняю нас местами. Грубо прижимаю Бейкер щекой к стене и, окольцевав ее скрещенные за спиной запястья, хрипло требую:
– А теперь ты скажешь мне правду, Рио. Какого хрена ты задумала?
Молчит. Лишь уголок губ нервно дергается, транслируя непонятную эмоцию.
– Ты стал слишком сложным, Лейквуд. Я просто хочу секса.
Я в курсе, что ее ненаглядный покинул страну, но прошла всего неделя…
– Купи вибратор.
– Твой член подойдет лучше, – сучка жалит, как мерзкий скорпион.
Даю слабину. Наклоняюсь, веду носом по ее шее, ощущая долгожданный аромат яблока… и дождя. Восторг. Как у ребенка, дорвавшегося до сладкого. Крышу рвет неимоверно, Macallan душит сдержанность, а тело, по которому я, кажется, и сто лет спустя буду сходить с ума, прямо сейчас в моих руках. Горячее, готовое и согласное.
– Боишься моего мужа? – Ариэль истолковывает мое молчание по-своему.
Ни капли. Но цена за секс с ней непомерна – моя репутация. Слишком высокая ставка и огромное разочарование после. Как двадцать два очка в блэкджеке.
– Сейчас я отпущу тебя, и ты уйдешь. Сделаем вид, что ничего не было.
Герой, блядь. Но так правильно. Так совершенно точно правильно.
Позволяю Бейкер повернуться и, упершись ладонью в стенку рядом с ее головой, алчно разглядываю каждую деталь. Черное каре. Шелковистое, блестящее. Уникальные зеленые глаза с четко очерченным контуром ресниц и с рассыпанными по радужке золотыми точками. Светящимися в момент возбуждения. Как сейчас.
– Отпускай.
Рио просит одно, а я слышу другое. И смотрит так… снизу-вверх. Уступая и похищая последнюю частичку моей души. Чертова узурпаторша.
Да. Всего секунду.
Дотрагиваюсь до щеки Ариэль, костяшками невесомо скольжу по ее скуле и, убрав мешающуюся прядь волос, впиваюсь взглядом в четырехконечную звезду чуть ниже мочки ее уха. Татуировка. Точная копия моего родимого пятна… Тяжело сглатываю, не веря увиденному.
– Почему не свела?
– Забыла.
Лжет. Не пойму как, но чувствую, что лжет.
Бейкер не дает подумать, хватается за края моего полотенца и, поднявшись на носочки, демонически шепчет мне прямо в губы:
– Ты сказал, что отпустишь меня, золотой мальчик Хартфорда. Так почему не отпускаешь?
Почему? Потому что меня размазывает как кляксу от одного твоего дыхания. Потому что я и дня в своей жизни не прожил, не вспомнив твое имя. Потому что больше всего на свете сейчас я мечтаю оказаться в тебе.
Потому что…
– Я соврал.
Треск. Оглушительный и будоражащий. Платье под моими руками разлетается по швам и падает на пол бесформенной тряпкой. Лихорадочно шарю глазами по голому запретному телу, украшенному лишь двумя серебряными пирсингами в твердых сосках, и самодовольно усмехаюсь. Все-таки без трусиков. Как я люблю.
Рио распаляет аппетит, подогревает кровь. Вызывающе ведет ладонями от бедер к талии, очерчивая идеальный изгиб. Выше – по плоскому животу, груди, обводя контур сочных ареол, по шее и к губам. Призывно прикусывает кончик своего указательного пальца и выжидающе склоняет голову набок.
– Тебя парализовало?
Контрольная фраза из прошлого. Я помню. И улыбаюсь. Искренне, как дебил. Но почему-то моя улыбка мгновенно выбешивает нетерпеливую Ариэль. Она остервенело сдергивает с моих бедер полотенце и властно обхватывает ладонью член. Пальцами, сомкнутыми плотным кольцом, движется вперед-назад по стояку, доходит до яиц, властно сжимает их, перекатывает и вновь возвращается к исходной точке.
Разврат. Он раскаляет воздух между нами, вокруг… везде. Стирает рамки. В паху горит, как у спятившего от феромонов животного. Задушено шиплю, когда Рио намеренно царапает головку, гладит уздечку, не отрывая от меня своего поехавшего взгляда. Необъяснимо тяжелого и яростного. На грани сумасшествия прорывающегося демонами из глубины расширенного зрачка. Бейкер как гребанный антихрист. Мой личный символ зла, от которого я теперь не оторвусь даже под угрозой распятия.
Налетаю на Ариэль, словно обезумевший. Вдавливаю ее в стену и жадно вгрызаюсь в упрямые губы. Схватив Бейкер за пряди на затылке, нетерпеливо пропихиваю язык внутрь и вылизываю ее горячий рот. Прошиваю зубами нижнюю, наслаждаясь терпким вкусом соли и получаю смешной удар в плечо. Бейкер мычит, разозлено рычит и кусает в ответ. Нагло смеюсь в наш “романтичный” поцелуй и, не разрывая контакта, тащу ее за собой.
