Тот откладывает столовые приборы в сторону, упирается локтями в стол и, скрестив пальцы на уровне подбородка, впивается в меня своим фирменным взглядом, от которого большинство его подчиненных впадает в беспокойство.
Большинство. Но не я.
– Где твой брат? – папа без предисловий включает свою самую заезженную пластинку. Этот вопрос в нашем доме звучит чаще, чем “доброе утро”.
– У него сегодня вечерний факультатив, – на ходу придумываю я, вспомнив, что Реми так и не ответил на мое последнее сообщение.
– Что еще за факультатив?
– По предпринимательству, – озвучиваю то, что понравится главе семейства, и послушно жду вердикта относительно моей коварной лжи.
– Предпринимательство, – отец неприятно кривит губы. – Какой из него предприниматель? Бездарность. Через несколько месяцев экзамены, а у него успеваемость на нуле. Я не собираюсь вытирать ему нос всю оставшуюся жизнь. Окончит школу, если окончит, и пусть валит на все четыре стороны.
– Возможно, если ты проявишь к нему немного внимания и заботы, он возьмется за ум?
И любви! – не говорю вслух маленькое дополнение, потому что до этого чувства у отца никогда не получится добраться.
– Учить меня вздумал? – его голос меняется. Взгляд становится предостерегающим. Как всегда, когда я приближаюсь к запретной черте.
Но ради брата я не то что пересеку ее, я сотру ее к чертовой матери.
– Советовать, – даже не думаю смягчить тон. – Одним кнутом результата не добиться. Нужно хоть иногда доставать пряники. В конце концов, он тоже ее потерял!
Все-таки лажаю.
– Не смей говорить о ней!
– Имею право, она – моя мать!
Я вообще считаю, что нам втроем давно нужно было посетить психолога и разобраться в причине конфликта. Но Чарльзу Лейквуду нравится быть слепым, ведь так намного проще примерять на себя образ жертвы.
– Эван, – угрожающе цедит отец, – если Реймонд продолжит в том же духе, я отправлю его в закрытый интернат.
Только через мой труп! Но содержание обещания пугает. Он никогда не раскидывается угрозами просто так.
– Я поговорю с братом.
– Я уже слышал это.
– Значит, послушаешь еще раз.
Лицо отца остается ровно спокойным, но вот в глазах назревает буря.
– Ты стал слишком много себе позволять.
– Разве? Я – идеальный ребенок, папа. Какие у тебя могут быть ко мне претензии?
Чарльз Лейквуд молчит. Потому что претензий ко мне у него и вправду нет. Я делаю все, что он хочет, и, честно говоря, меня уже тошнит от собственной правильности. Сплошная безукоризненность с одним единственным изъяном – от него должен избавить меня доктор, о существовании которого знает только Брейден.
– Вам нужно остыть, мальчики! – Розали со стуком ставит тарелку на стол, стреляя в меня многозначительным взглядом, означающим “заткнись”. – Обсудите все свои дела после ужина, – мило щебечет она, подкладывая своему мужу еще одну порцию безвкусных овощей.
Отец заметно расслабляется, в принципе, как и всегда после волшебного шепотка Розали. Я действительно считаю, что она его приворожила, потому что не могу найти иного объяснения тому, почему три года назад Чарльз Лейквуд, не вылезавший с могилы нашей матери, вдруг резко женился на девушке младше его на восемнадцать лет.
– Ты права, дорогая, – он целует тыльную сторону ее ладони, а я натягиваю улыбку, скрывая за ней истинные эмоции: тошноту с жжением – как при гастрите.
Чувствуя себя лишним, собираюсь свалить наверх, вымыть глаза, руки, а лучше все тело, но вибрация мобильного отца вынуждает меня повременить с желаниями. Он отвечает на звонок, внимательно слушает собеседника, а затем так сильно сжимает вилку, что у меня не остается никаких сомнений: ночка обещает быть веселой.
– Твой брат! – отшвырнув телефон в сторону, отец грозно поднимается из-за стола. – Снова за решеткой!
Реми, блядь!
– Я – губернатор штата! – его трясет, желваки ходят ходуном, белки глаз заволакивает сосудистая сетка. – А этот гаденыш ни во что не ставит наши законы! Как обезьяна прыгает по крышам и считает, что ему все сойдет с рук!
– Я съезжу сам, – поспешно заверяю я, видя, что отец на грани.
– Ты никуда не поедешь!
– Отец…
– Я сказал: ты никуда не поедешь! – Тарелки подпрыгивают от приземлившегося рядом с ними кулака. Звон фарфора закладывает уши. – Пусть сидит! Иди к себе и только попробуй покинуть территорию!
– Я поеду в участок! – чеканю я, благоразумно не треща о своем совершеннолетии и прочей взрывоопасной херне.
Отец медленно обходит стол, словно дает себе время остыть. Останавливается рядом со мной и дышит так, словно пробежал весь Коннектикут.
– Вытащишь его, дальше что? Он ничего не поймет. Хватит потакать его капризам!
– Это не капризы! – повышаю голос, злясь, что никто не понимает очевидного. – Это его способ привлечь твое внимание! Он не будет вести себя по-другому, пока ты винишь его во всех грехах!
– Выйдешь из дома, и я больше никогда – я клянусь – никогда не помогу ему! – Отцу плевать. Он видит проблему во всех, только не в себе. – Ты знаешь, мое слово – закон!
– К черту твою помощь! – огрызаюсь в ответ и, развернувшись, беру курс на гараж. В спину летят проклятья отца, смешанные с противным писком Розали.
Ускоряю шаг, дохожу до конца коридора и, открыв крайнюю левую дверь, попадаю в нужное помещение, делая вид, что не слышу догоняющий меня звук каблуков.
– Эван, подожди! – мачеха впивается ногтями в мою кисть. – Чарльз прав. Реймонд творит все, что ему вздумается, ему нужен урок! Иначе…
– Мне насрать, что ты думаешь, – выдергиваю руку и подхожу к тачке.
– Эван… – теплые ладони накрывают мои плечи, горячее дыхание бьет в затылок, и я до хруста пальцев стискиваю ручку водительской двери. – Пожалуйста. Ты же знаешь, что я хочу как лучше.
Меня выбешивает ее последняя фраза.
– Я тебе говорил, но повторю еще раз, – повернув голову вбок, высекаю я. – Ты можешь вертеть отцом сколько угодно, но не смей лезть ко мне и к моему брату! Ты поняла?
– Ты ведь знаешь, что дело совсем не в нем! Мне тоже тяжело…
Не дослушав, падаю на сиденье и закрываю дверь, чуть не прищемив ее длинные тонкие пальцы. Переключаю рычаг и выруливаю на подъездную дорогу, злорадно мечтая, чтобы милая Рози вдохнула как можно глубже взметнувшийся вверх столб дыма.
Над Хартфордом сгущаются тучи, пока я несусь по Траверс, нарушая все скоростные ограничения. Злюсь из-за собственной слабости, и все вокруг будто злиться в ответ. Пейзаж за стеклом сереет, бунтуя где-то вдалеке раскатистым громом, и я сильнее давлю на газ, чтобы закончить с последствиями выкрутасов Реймонда до прихода грозы. Не люблю дождь.
Прибыв в полицейский участок, выясняю, что шерифа сегодня не будет, и, воодушевленный этой новостью, направляюсь в кабинет дежурного. Вежливо стучусь и, дождавшись непонятного звука в ответ, попадаю внутрь.
– Привет, я за Реми.
Томас Дженкинс смотрит на меня своими рыбьими глазами и не торопится отрывать свой внушительный зад от стула. Никогда ему не импонировал, но он падок на деньги, а это именно та валюта, с помощью которой я смогу решить сегодняшнюю проблему.
– Не так быстро, Эван. – Он откладывает бургер в сторону и вытирает салфеткой пальцы, смазанные жиром. – От шерифа не поступало никаких указаний.
И это к лучшему. Тот выполняет только распоряжения губернатора.
– Что он натворил? – засовываю руки в карманы и пристально смотрю в блеклые глаза копа.
– Как обычно. Скачки по крышам, граффити. Этот прыгун когда-нибудь сломают себе шею.
Не хочу думать об одном из моих самых жутких кошмаров.
– Это все?
– Если бы. Драка в общественном месте.
– С кем?
– С каким-то пацаненком. Разнесли клумбы, испортили памятник, посвященный ветеранам войны.
– Мы оплатим реставрацию и штраф за беспорядок.
– Мы? – усмехается Дженкинс, намекая, что со дня своего рождения я не проработал ни дня.
Не спорю. Он прав. У меня не было такой потребности. Но в данной ситуации отец действительно не заплатит, а значит, придется выкручиваться самому.
– Сколько?
– По приблизительной оценке, около десяти тысяч долларов.
Это почти вся моя накопленная сумма!
С грустью вспоминаю, что доступ к трасту, оставленному дедушкой, я получу только через три года, и прихожу к интересному выводу: придушить маленького изверга выйдет дешевле.
– Хорошо, я внесу всю сумму. Теперь я могу забрать брата?
– Видишь ли, в чем дело, Эван. Твой отец…
– У отца сегодня плохое настроение, Томас, – нетерпеливо перебиваю его, понимая, что разговор движется в неверном направлении. – Но это довольно быстро пройдет. А проблема останется. Разве не разумнее будет решить ее прямо сейчас, пока еще ничего не дошло до шерифа? Я уверен, ему не нужны проблемы ни с прессой, ни с губернатором, особенно накануне выборов.
Вижу, что Том колеблется. О скверном характере Чарльза Лейквуда известно всем, и, разумеется, Дженкинс не хочет оказаться в радиусе его поражения. Надо немного дожать, и я весьма кстати вспоминаю об его увлечениях.
– У меня остался лишний билет на игру Янкиз против Ред Сокс. Пройдет на следующей неделе в Нью-Йорке.
Билета нет, и мне придется очень сильно поднапрячь Брейдена, но ход срабатывает, потому что мое предложение встречается блеском счастья. Этим фанатам бейсбола невероятно легко угодить.
Ничего не объяснив, Томас покидает кабинет, а, вернувшись, нервно поправляет значок с эмблемой департамента, криво прилепленный на нагрудный карман рубашки.
– Если у меня будут проблемы, Эван…
– Не будет, – заверяю я. Отец устроит грандиозный скандал, возможно, и впрямь начнет подыскивать интернат, но уж точно не побежит косить должностные шляпы за освобождение своего же сына.
Дженкинс грузно вздыхает и, с некой печалью взглянув на недоеденный бургер, поднимается.
– Ну, пошли проведаем твоего ямакаси.
Иду за Томом, воротя нос от воздуха с налетом плесени, и внимательно смотрю под ноги, чтобы случайно не придавить подошвой животное из семейства мышиных. Представляю внутренности крысы, морщусь, желая скорее покинуть этот лабиринт инфекций, и, мысленно наорав на себя за излишнюю брезгливость, о которой еще три года назад я и не думал вовсе, чуть не влетаю в спину Дженкинса, остановившегося возле одной из камер.
– Подъем, Рем! – командую я, вглядываясь в тело, неподвижно лежащее на кушетке.
Брат некоторое время не шевелится, но после грохота замка, снятого копом, все же принимает сидячее положение и, прикрыв рот ладонью, зевает. Отлично. Я тут, значит, из трусов выпрыгиваю ради его спасения, а он спит, как ни в чем не бывало.
Томас распахивает дверь.
– На выход.
Реми неторопливо поднимается и, лениво подтянув спортивные штаны, вновь зевает. Бесит меня. И не только меня.
– Тебе тут не курорт, Реймонд! – рявкает Дженкинс, а я не пресекаю, потому что сам хочу дать брату пинка под зад.
Падаю взглядом на его футболку, запачканную кровью, и молниеносно сбавляю обороты гнева. Скрываю волнение и, взяв Реми за подбородок, приподнимаю его голову, чтобы в свете лампы рассмотреть три синяка, разбитые губы и заплывший глаз.
Какая прелесть.
– Кроме лица что-то болит?
Брат отрицательно мотает головой.
– Ты уверен? Тошнота? Головокружение?
– Я в норме.
Прикидываю визит к врачу. Хочу быть уверен, что у него нет трещин, переломов или, не дай бог, внутреннего кровотечения.
– Надеюсь, другой выглядит хуже? – шутливо спрашиваю я.
– Лучше, – вместо брата отвечает незнакомый женский голос, и я пару секунд торможу, не сразу сообразив, что он доносится из рядом расположенной камеры.
Любопытствуя, подхожу к соседней клетке. Первое, что вижу, – ноги. Красивые, загорелые ноги в уродских босоножках на маленьком каблуке. С интересом плыву вверх: короткая юбка в клетку, оголенный подтянутый живот и красная рубашка, завязанная в тугой узел выше пупка. Лицо обладательницы блядского наряда скрыто тенью, но когда девушка делает шаг вперед, я застываю на рыжих волосах, обрамляющих идеально вылепленные черты.
Впадаю в ступор.
Не копия, но общее присутствует. И это нервирует до масштабной аритмии сердца. Тяжело сглатываю и засовываю руки в карманы брюк, подавляя нездоровое желание сбежать в уборную.
