Он убирает пистолет и делает шаг ко мне, склоняется, и я чувствую, как его рука касается моего подбородка. Касьянов чуть сжимает пальцы, вынуждая посмотреть ему в глаза.
– Я не позволю даже смотреть на тебя. Поняла? Тем более трогать. Тем более без твоего разрешения.
Я киваю. Не потому что согласна с его словами, а потому что иначе не могу.
А потом я задерживаю дыхание, когда Игнат подцепляет край моего джемпера и внезапно осторожно прикасается к плечу, как раз там, где я ушиблась об угол шкафа. Кожу нестерпимо начинает жечь даже через ткань рубашки. Я замираю, пока он ощупывает плечо, нахмурившись, но в итоге удовлетворённо кивает и убирает руку, а я тут же возвращаю джемпер на место.
– Пошли, – бросает, кивая на дверь. – Нам тут больше делать нечего.
И, развернувшись, он уходит первым, будто только что не разрушил чью-то жизнь и не расколол мою на осколки ещё раз. В очередной раз.
Я оглядываюсь. Баварский лежит на полу. В крови. Дышит с хрипом, но он, по крайней мере, жив.
Мои руки всё ещё дрожат, но я делаю глубокий вдох и послушно иду за Игнатом.
Глава 11
Я выхожу на улицу, и холод тут же пробирает до костей. И совсем не потому что на улице ветер. А потому что у входа стоит машина Игната.
Чёрная. Хищная. С наглухо тонированными стёклами.
Дверь с пассажирской стороны рядом с водителем распахнута.
Игнат оборачивается и смотрит на меня. Без слов. Только короткий кивок в сторону авто и резкое:
– В машину.
Я замираю. Внутри всё сжимается.
В голове молнией вспыхивает мысль просто дать дёру. Но… куда? Через дворы? В темноту?
Глупо, конечно, я понимаю. Просто паника и нервы шалят.
Это ведь Игнат. Он найдёт. Достанет из-под земли – сам так сказал. И будет в десять раз хуже.
Я почти не дышу, когда подхожу. Сажусь на переднее сиденье. Он захлопывает за мной дверь с глухим звуком, от которого я непроизвольно вздрагиваю. Потом обходит машину и садится за руль. Запускает двигатель.
Машина выезжает с места мягко и плавно, без рывков.
Касьянов молчит. В салоне слышно только, как шуршат шины по асфальту. Я вжимаюсь в сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в ремень. Не потому что боюсь аварии. Потому что он рядом.
Краем глаза смотрю на него. Профиль строгий. Челюсть сведена. Руки на руле – сильные, напряжённые. Вены выпирают, искажая абстракцию татуировок. Взгляд прямо вперёд. Неотрывно.
И, блин, он выглядит чертовски красиво. Опасно. Не как человек, а как что-то древнее, дикое. Демон. Тот, кто может сожрать тебя целиком.
Именно таким я увидела его впервые. Именно таким он и остался. Хотя нет – он стал хуже. Он ведь только что готов был пристрелить человека. Что, в общем-то, для него не впервые.
А тот, другой Игнат, возможно, никогда и не существовал. Это я его себе придумала. Столько раз рисовала его, что впечатления смазались, и я взяла не те краски. И влюбилась в созданный мною самой образ, который разбился о жестокую правду.
Потому что если это не так, если в нём действительно был свет, если я не ошиблась, то где он? Хотя бы толика? Тогда, получается, зло победило добро. А это неправильная сказка.
По плечам бежит неприятный холодок и внезапно внутри колет… чувство вины.
А что если я могла бы удержать его от падения в эту бездну?
Нет-нет!
Я не могла иначе. Не могла! Быть рядом с человеком, убившим моего отца я не могла по доброй воле. И не буду.
Но, кажется, Игната моя добрая воля совсем и не интересует.
– Куда мы едем? – спрашиваю, когда выдерживать молчание уже становится невыносимо.
– Ко мне, – отвечает коротко, не глядя на меня.
– Мне… мне нужно домой, – говорю быстро. – У меня там кошка. Завтра работа. Уроки. Дети ждут…
Он не реагирует.
– Игнат… пожалуйста. Это моя работа. Моя жизнь. Я не могу просто взять и исчезнуть. Там дети, мои ученики, у меня группы, младшие классы, я… я вообще-то…
Он молчит. Ровно ведёт машину. Как будто я и не говорила вовсе.
– …ты не можешь решать за меня, – выдыхаю, срываясь. – Я не вещь. У меня есть право решать, где и с кем быть.
Он поворачивается. Резко. Я хватаюсь за дверную ручку и задерживаю дыхание.
– Всё сказала? – спрашивает спокойно.
Я замолкаю. Что-то в его тоне заставляет внутри всё сжаться.
– Я напомню, что с тобой было в прошлый раз, когда ты решила поорать у меня в машине, – говорит он ровно. – Если хочешь – тут рядом как раз лесополоса.
В горле пересыхает. Я опускаю глаза. Замолкаю, сжав зубы.
Я помню. Да, я прекрасно помню, как это было. Но тогда всё было иначе.
Он ведь и правда… Он сделает. И хуже. Гораздо хуже.
Телефон в кармане дрожит, и я дёргаюсь от неожиданности.
Игнат скользит взглядом, отвлекаясь от дороги.
– Кто звонит?
– Мама, – тихо отвечаю.
– Ответь.
Конечно, я отвечу.
Но на сарказм в его сторону, понятное дело, не решаюсь.
Я достаю телефон и принимаю звонок.
– Алло… Мам? Всё в порядке, я… я почти дома. Да, я уже в пути. Подъезжаешь? Хорошо. Я встречу тебя. Да. Да, целую.
Кладу телефон и оборачиваюсь к Касьянову.
– Мама приехала. Мне нужно домой, – говорю как можно более спокойно, а потом добавляю. – Пожалуйста.
Игнат не смотрит на меня. Ведёт машину, как будто ничего не изменилось.
Секунда. Другая. Я уже готова услышать «нет». Но вдруг он резко разворачивается на перекрёстке. Машина с визгом встаёт на другой путь. Я даже не понимаю, как он сделал это так быстро.
– Спасибо, – шепчу.
Он бросает взгляд в боковое зеркало. Лицо каменное.
– Ты, видимо, не поняла, Варя. Ты моя. И твоё место подо мной. Это не просьба. Это, блять, факт. И я, уж так и быть, дам тебе два дня на то, чтобы ты свыклась с этой мыслью и закончила все свои дела, прежде, чем я тебя заберу.
Я вжимаюсь в сиденье. Говорить больше не могу. Молчу, потому что сейчас главное – оказаться дома, встретить маму. А потом… потом мне нужно хорошенько подумать, как сделать так, чтобы его прогноз не сбылся.
Глава 12
Утро сегодня темное, влажное и серое. Воздух такой, что кажется, будто сколько не вдыхай – кислорода не хватает.
Мы с мамой стоим на остановке у автовокзала. Её автобус вот-вот отъедет, и я изо всех сил пытаюсь выглядеть спокойно.
– У тебя точно всё хорошо? – спрашивает она, вглядываясь в моё лицо слишком пристально.
Я натягиваю улыбку и пожимаю плечами.
– Конечно. Просто устала. Пару бессонных ночей – и я уже сама на себя не похожа.
Мама молчит. Смотрит так, будто сканирует насквозь взглядом. Я с трудом выдерживаю и не отвожу глаза. А потом мама очень тихо всё же говорит.
– Я вчера… видела. Кто тебя подвёз? Такая машина, как танк. Я уж подумала…
Я прерываю её, легко, почти небрежно, будто это на самом деле совсем неважно.
– Просто знакомый, мам. Подкинул по пути.
Мама медлит, потом кивает. Не верит, кажется, но и не настаивает.
– Ладно, Варь. Ты у меня взрослая. Но… пожалуйста, не тащи всё в себе. Хорошо?
Я киваю. Обнимаю её. Сильно. Запоминаю тепло. Оно почти стирает дрожь под кожей, помогает успокоиться и хоть немного взять контроль над собой.
Когда автобус уезжает, и я остаюсь одна на остановке – тянет на слёзы. Но я не позволяю. Нельзя. Иначе я совсем расклеюсь.
Проводив маму, я еду на автобусе на работу в музыкалку. Игнат сказал, что у меня два дня, чтобы уволиться и решить все свои вопросы. И я, признаться, совсем не понимаю, что мне вообще со всем этим делать.
Я уже думала, может просто поговорить с ним? Честно и открыто. Попытаться воззвать к адекватности. Но… эта мысль у меня задержалась ненадолго. Бесполезно ведь. Даже не знаю, что должно случиться, чтобы он уступил.
Поэтому решение должно быть иное. Но какое именно – я даже представления не имею.
Едва захожу в школу, тут же погружаюсь в привычную рабочую рутину. Возле моего отделения не так шумно, сегодня у нас групповых нет, только индивидуальные и парные, а вот возле раздевалки хореографии как всегда жуткий ажиотаж. И неважно, какая возрастная группа – шум и гам стоят одинаковый, что от подготовишек и первоклашек, что от выпускных групп.
Я прохожу в нашу учительскую. Там уже Тамара заполняет электронный журнал за компьютером, рядом чашка чая, а возле чайника ещё одна, пустая, но уже с пакетиком внутри.
– Варюха, я тебе не стала заваривать, чтобы не остыл.
– Спасибо, Том, – подхожу к чайнику и, убедившись, что он горячий, заливаю пакетик в кружке.
Тома сетует на то, что у нас на восемь преподавателей филиала только один компьютер. На дворе две тысячи двадцать пятый, а мы всё ещё бумажные журналы заполняем, чтобы потом по очереди переносить в электронный.
Я делаю несколько обжигающих глотков, и едва не давлюсь, когда Тома резко меняет тему.
– Опять ты как с похорон, Варь. Я тебя что-то прям не узнаю. Ты, конечно, и раньше не была веселушкой-хохотушкой, но последние дни просто зелёная какая-то.
Я натягиваю улыбку, прячась за чашкой.
– Всё нормально.
– Если долго держать стресс в себе, можно кукухой отъехать.
– Да нормально всё, правда, Том.
Она не верит. Я чувствую. Но только вздыхает.
– Ну, смотри. Я на всякий случай готовлю табель на случай твоего внезапного отпуска в дурдоме.
– Спасибо за заботу, – фыркаю, закатывая глаза. Тома как всегда.
Но внутри тяжело. Она ведь тоже может пострадать, если… если вдруг всё снова пойдёт по наклонной. Я уже рассказала однажды. Сашке. Брату. И чем это закончилось…
Лучше молчать и никого не втягивать. Мои проблемы – это мои проблемы.
Первое занятие проходит на автомате. Я улыбаюсь, показываю, объясняю. Учу гаммы, слежу за пальцами, поправляю посадку. Второе уже немного легче. С детьми чуть постарше можно пошутить, они смеются, а я будто на пару минут дышу нормально.
Когда всё заканчивается, я остаюсь в кабинете. Протираю клавиши фортепиано, собираю ноты. Убираю всё аккуратно, в папки. Как будто порядок на столе – это порядок в голове.
Но неожиданный стук в дверь заставляет вздрогнуть.
– Да?
Дверь открывается, и на пороге я вижу девушку.
