Ари. Первая из вождей

Айлин Лин

Ари. Первая из вождей

Глава 1

Мелкая дрожь колотила это тело, сотрясая его изнутри, и я никак не могла понять, было ли это следствием пробирающего до мозга костей холода, который полз ядовитой змеёй по полу пещеры, или же реакцией на непрекращающийся, сводящий с ума зуд. Тысячи невидимых иголок одновременно впивались в мою новую-чужую кожу: под копной спутанных, пахнущих дымом и зверем волос, на пояснице, в нежных складках под коленями, - заставляя меня беспрестанно ёрзать на подстилке из колючих еловых веток, прикрытых вонючей, жёсткой шкурой. Каждое движение лишь распаляло вшей, очевидно считавших данное тело своим законным домом, и я с отвращением, почти физической тошнотой, ощущала их пиршество на плоти, доставшейся мне по злой иронии судьбы.

Их укусы, как и всё остальное, было вовсе не сном, а жуткой реальностью. Я проверила. Щипала себя за предплечье, царапала щёки, и даже укусила ладонь до крови, вскрикнула, отчего меня лягнула соседка, чтобы я заткнулась.

- Таше! - прошипела она злобно, и по интонации я поняла смысл сказанного.

Боль была настоящей, мучительной, кровь алой, тёплой. Правда, неприятные ощущения от самоистязания приходили чуточку с запозданием, что вызывало вопросы.

Вход в пещеру был закрыт валуном, но камень лежал неплотно, оставляя узкие щели по краям, в них, жутко воя, задувал ледяной ветер, швыряя мне в лицо снежную пыль, мелкую, как мука. Она оседала на коже, мгновенно таяла и, смешиваясь с грязью на щеках, наверняка превращалась в безобразные потёки. Я лежала, скорчившись, прижав колени к груди в тщетной попытке согреться, и в этой позе удавалось сдерживаться и не дёргаться, чтобы не чесаться. Очаг в центре большой пещеры располагался от меня достаточно далеко и тепло от него едва ощущалось. Огонь лениво облизывал почерневшие камни и выхватывал из мрака причудливые, пугающие тени. Воздух, густой и тяжёлый, был пропитан миазмами немытых тел, едким дымом, и тошнотворно-сладким ароматом подгнивающего мяса, висевшего в тёмном дальнем углу.

Я медленно, осторожно, чтобы не шуметь, провела ладонью по своему предплечью. Кожа была грубой, обветренной, шершавой, как наждак. Под пальцами нащупывались старые неровные шрамы, длинные словно от когтей или острых камней, и несколько округлых, следы от ожогов? Или укусов? Сколько раз это тело ранили? Сколько раз оно выживало там, где должно было умереть?

Я сжала кулак, разжала. И убедилась, что руки, хоть и слушаются, но неспешно, будто сигнал от мозга шёл, преодолевая вязкую, густую преграду. Чужое. Всё чужое. Не моё.

Голод вдруг скрутил живот так резко, что я едва сдержала стон. Желудок сжался, пытаясь сожрать сам себя. Взгляд против воли метнулся к куску мяса, валявшемуся у края очага - тёмному, обугленному снаружи, покрытому копотью и пеплом, источавшему кисловатый, но всё равно дразнящий запах жира и крови, во рту мгновенно выделилась густая, липкая слюна. Надо же, какое острое обоняние у моего нового тела! Но эту мысль перебила другая: «Боже. Я действительно хочу это сожрать?» Тело требовало, разум корчился от отвращения.

А ещё меня мучила жажда. Губы потрескались, кожа на них лопнула, и я чувствовала солоноватый привкус крови на кончике языка.

Закрыла горящие огнём веки, прижала ладони к животу, надавила, чтобы унять тянущие голодные спазмы. Вдох. Выдох.

Перед внутренним взором расцвели воспоминания, отвлекая от физических мучений, но погружая в другие, душевные.

Я - не эта грязная, забитая женщина, которую грубо притащили сюда, перекинув через плечо, как охотничий трофей. Я Арина Волкова, студентка четвёртого курса исторического факультета Новосибирского государственного университета. Я подрабатывала в лаборатории археогенетики при Институте цитологии и генетики: мыла пробирки, заносила данные в таблицы, готовила образцы для анализа - делала всё то, что делают студенты, мечтающие когда-нибудь стать настоящими учёными.

Мой мир состоял из общаги на Пирогова, где вечно не было горячей воды; поточных аудиторий, где я записывала лекции профессора Карташова о мустьерской культуре и ашельской индустрии; ночных дежурств в лаборатории, где я мечтала, уткнувшись в планшет, о собственном гранте, о раскопках, о своей находке, которая войдёт в учебники.

Я знала о них, о неандертальцах, о сапиенсах, о межвидовой гибридизации - всё, что можно было узнать из книг, статей и музейных реконструкций.

Но я никогда, никогда не думала, что окажусь здесь лично. В самом жутком кошмаре представить не могла!

Зажмурилась сильнее, и едкий дым пещеры под силой моего воображения сменился озоновым, чистым запахом работающей аппаратуры в лаборатории. Последний день… Боже, то первое марта 2055 года я запомню навсегда.

Институт цитологии и генетики получил грант на тестирование нового, экспериментального метода визуализации генетической памяти. Рискованный проект на стыке нейробиологии и квантовой физики, который должен был позволить не просто прочитать код, а «увидеть» отрывки воспоминаний, зашитых в так называемой «мусорной» ДНК.

Игорь Петрович, профессор и куратор проекта, седой, вечно уставший, с прищуром близорукого, объявил, что им нужен доброволец на десятый по счёту тест.

Первые прошли ошеломляюще успешно. Аспиранты и младшие научные сотрудники по очереди ложились под установку, и каждый раз результат был схожим: лёгкое головокружение, вспышки света под веками, обрывки смутных образов - ничего конкретного, но и ничего опасного. Кто-то видел лес, кто-то огонь, кто-то даже участвовал в какой-то охоте и слышал голоса, но не смог разобрать слов.

- Система работает стабильно, - резюмировал Игорь Петрович, просматривая данные на мониторе. - Но визуализация слабая, нужен субъект с более выраженными маркерами древних миграций в геноме, - и посмотрел на меня.

Я знала, что мой геном идеальный. Все работники Института делали тест ДНК, потому что было бесплатно и жутко любопытно. В моём случае результаты показали редкую смесь: алтайская линия, неандертальский след, денисовский компонент, европейская примесь. Генетический коктейль, идеальный для исследований межвидовой гибридизации.

- Арина, - позвал меня Игорь Петрович, - не хочешь попробовать? У тебя отличные данные. Высока вероятность, что тебе получится увидеть и услышать больше остальных.

Я задумалась на мгновение. В принципе я ничего не теряю, а по итогу передо мной могут открыться кое-какие перспективы. Обучение в универе подходит к концу, и получить постоянную работу в Институте вполне неплохой старт для любого выпускника.

- Я согласна, - решилась я.

- Ну вот и отлично, ребята, готовьте установку.

Я помню холодный гель на висках, липкий, пахнущий спиртом. Мягкие щелчки датчиков. Гул, нарастающий не снаружи, а внутри черепа, будто кто-то включил огромный резонатор прямо в мозгу. Неприятная вибрация…

А потом был свет: ослепительная, всепоглощающая вспышка, разорвавшая моё сознание, саму ткань реальности, и за ней последовал чудовищный, нечеловеческий холод, который не заморозил, а именно выжег моё нутро.

Я помню ощущение падения, но не просто в бездну, а сквозь себя, свою жизнь, сквозь мириады чужих жизней, сквозь шелест листьев гинкго и рёв саблезубых кошек, пока, наконец-то, не ударилась об землю этого ледяного, первобытного мира. Очнулась я уже от боли иного толка, вполне реальной: ныли мышцы всего тела, а когда я осознала себя целиком, почувствовала странное… Кто-то бесцеремонно волок меня по снегу, что-то грубо, гортанно порыкивая.

Картинка сменилась. Мама, папа, братишка. Они сейчас, наверное, только пришли домой. Мама приготовит вкусный ужин, накормит отца и сына. Позвонит мне, но я не отвечу. Близкие встревожатся, начнут трезвонить в общагу, универ. Или же Игорь Петрович свяжется с ними первым…

Я представила реакцию родителей, их шок, недоверие… И я, быстро зажав рот ладонью, чтобы погасить всхлип, уткнулась лицом в вонючую шкуру. Надеюсь, Славка поможет им справиться с горем. Братишка, вся надежда на тебя! Чтобы не свихнуться от отчаяния, я ухватилась за другую мысль: через неделю должны были начаться областные соревнования, к которым я готовилась полгода! Вставала в пять утра на пробежки, таскала железо в зале, отрабатывала комбинации до тех пор, пока руки не немели. Тренер, Валерий Степаныч, рассчитывал на меня. Говорил, что в этом году у меня есть все шансы выйти на региональный уровень, что я «техничная, быстрая, с характером».

«Волкова, ты у меня золото возьмёшь, я это точно знаю. Только не расслабляйся», — проворчал он на последней тренировке. А теперь что? Он ведь так на меня рассчитывал, а я его, выходит, подвела.

Я провела ладонью по грязной щеке, смахивая слёзы, и устаивалась невидящими взором в чёрный свод.

Эти воспоминания удручали и вовсе не способствовали поднятию настроения. Впрочем, что горевать о том, что изменить нельзя? Поэтому стоит сосредоточиться на окружающей действительности. Надо думать. Анализировать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Нужно успокоиться, чем-то отвлечься.

Взгляд зацепился за стену пещеры напротив, где я с трудом различила какие-то насечки, линии. Прищурилась, напрягая зрение. Не наскальная живопись, тут нет фигур животных, нет охотничьих сцен. Скорее некие символы, короткие, глубокие зарубки, идущие группами. Счёт? Календарь? Я видела подобное на раскопках - метки для подсчёта дней, лунных циклов, добычи.

Но одна линия показалась мне странной, слишком ровной, слишком прямой для того, чтобы быть процарапанной куском кремня или обломком кости. Будто её вырезали, а не выцарапали. Я моргнула, вглядываясь пристальнее, но пламя дрогнуло, метнуло тень, и изображение утонуло в темноте. Наверное, показалось, и это просто игра света.

Итак, меня бросили у входа в пещеру. Глубокая, неровная полость в скале метров десять в ширину и уходящая в темноту ещё дальше. Свет от костра вырывал из тьмы свисающие с потолка корни каких-то деревьев.

Я снова принюхалась, пытаясь разобрать смесь запахов на отдельные составляющие. Отдающий горечью дым, смешанный с чем-то более пряным, возможно, можжевельником? Чтобы замаскировать запах разложения? Тянуло прогорклым жиром, им явно смазывали что-то… Шкуры при выделке, кожу для защиты от обморожения? Ко всему этому добавлялось нечто кислое. Моча? Да, она, и ею тянуло откуда-то из дальнего угла, где, видимо, было отхожее место. И под всем этим, глубже, тяжелее - кровь. Её запах въелся в камни пола, в стены, в саму суть этого места.

Я, чтобы было лучше видно, приподнялась на локтях и медленно осмотрелась; переводила взгляд от одного тела к другому, считая. Их было много. У самого очага, ближе всех к теплу, спали пятеро мужчин. Все они ужасали своими размерами! Массивные, с бычьими шеями и широченными спинами, покрытыми шкурами, под которыми угадывались пласты мышц. Крупные, с покатыми лбами и тяжёлыми надбровными дугами головы со спутанными гривами волос. Я бы назвала их классическими неандертальцами, какими я их представляла по реконструкциям. НО! Что-то в их внешности было не так, что-то смущало меня и я пока не могла понять, что же именно. Рядом с ними спали не менее устрашающего вида женщины.

Ещё шестеро мужчин лежали от этих чуть в стороне, и они показались мне иными, стройнее с менее покатыми лбами. Сапиенсы? Или гибриды?

Женщин насчитала восьмерых. Пять из них, коренастые, мощные, с широкими бёдрами и короткими, внушительными конечностями, спали, прижавшись к крупным самцам у очага. Остальные мельче, изящнее, одна совсем молодая, лет семнадцати, не больше, с гладким лицом и тонкими запястьями, лежали ближе ко мне.

И дети. Боже, их было больше десятка! Я насчитала минимум пятнадцать маленьких тел, скрученных клубками под шкурами. Кто-то с матерями, кто-то отдельной кучкой, сбившись вместе для тепла, как щенки или котята. Один младенец, совсем крошечный, копошился у груди спящей женщины, чмокая и попискивая во сне. Рядом с ним лежал ещё один малыш постарше, года три-четыре, с копной светлых, почти белёсых волос.

Я снова задумчиво посмотрела на тех мужчин, что спали у очага. Создавалось впечатление, что они и их женщины - пришлые, что это племя изначально не их. Они заявились, убили вождя, стали править. Интуиция подсказывала, что я близка к истине.

Самый крупный, без всяких сомнений, являлся вождём. Даже во сне он доминировал: лежал в самом центре, ближе всех к огню, его массивное тело занимало едва ли не половину пространства у очага, раскинувшись с той небрежной уверенностью, которая не терпит возражений. Лицо было повёрнуто в мою сторону, и я, при свете дрогнувшего пламени, разглядела шрамы: один, широкий и неровный, тянулся от правой надбровной дуги через всю щеку и скрывался в косматой бороде; другой, тоньше, пересекал переносицу. Третий совсем свежий аллел на ключице. Боевые раны. Он заработал эту власть силой и пролитой кровью, а не наследством.

Рядом с этой пятёркой, буквально в пределах вытянутой руки, прямо в землю были воткнуты копья с тяжёлыми каменными наконечниками. Привычка, отточенная до инстинкта - спать так, чтобы в случае опасности схватить оружие за долю секунды и встретить врага уже вооружённым.

И был в пещере кое-кто ещё… Я перевела взгляд на старуху.

Она лежала в стороне, отгородившись от остальных какой-то непонятной кучей из костей и камней, в центре которой в каменной чаше горел огонёк поменьше. Тело её было иссохшим, спина сгорбленной, но лицо с глубокими морщинами, прорезавшими кожу, как трещины в древней коре, даже во сне пугало своим жёстким выражением. Рядом с ней покоилась толстая, гладкая за годы использования палка, с зарубками у рукояти. Посох, символизирующий её непростой статус.

Шаманка? Ведунья? Лекарка?

Я читала о таких, в первобытных сообществах всегда были те, кто лечил травами, заговаривал раны, общался с духами. Они стояли вне обычной иерархии: не воины, не охотники, но их уважали, боялись, слушались.

Что же, я стала частью самого настоящего клана.

Полноценное, функционирующее сообщество смешанного типа минимум из тридцати особей, со своей структурой и жёсткой иерархией. Альфа-доминирование, патриархат с элементами геронтократии, наличие ритуального лидера шаманки.

По этнографическим исследованиям я помнила, что, чем ты ближе к теплу и свету, тем выше твоё положение. А я лежала почти у самого входа, там, где ледяной ветер “кусал” с особой яростью, где снежная пыль оседала на шкурах, превращаясь в ледяную корку. Самое низкое, самое холодное место. Место чужака, положение трофея.

Я поёжилась, чувствуя, как унижение из едкого, горького комка где-то в груди трасформируется в глухую злость. Руки сами собой сжались в кулаки. Грязные, обломанные ногти впились в ладони.

Нет. Я не буду жертвой! Я выживу вопреки всему.

***

Рассвет пришёл незаметно, и не через окно, не лучом солнца, пробивающимся сквозь щель в шторах, а через изменение звуков. Ветер стих, его завывание сменилось тихим, почти ленивым посвистыванием. Где-то снаружи резко крикнула птица. Ворон? Кукша? И следом, как по сигналу, в пещере началось пробуждение.

Первой зашевелилась та девчонка, спавшая неподалёку, и злобно меня пнувшая. Она резко села, тряхнула головой, и спутанные, грязные волосы разметались по плечам, окутавшись едва заметным облаком пыли и… перхоти? (Что это такое белёсое было? Зрение нового тела, как и обоняние, тоже удивило своей остротой). На секунду замерла, прислушиваясь - инстинкт, отточенный до автоматизма, потом поднялась и тенью скользнула к очагу, стараясь не задеть спящих соплеменников и вождя с его воинами.

Я даже дыхание задержала, наблюдая за ней, чтобы ничего не пропустить.

Вот она наклонилась к кучке хвороста, взяла сухие ветки ели, тонкие прутья ивняка, - и осторожно, почти нежно, подбросила их в угасающие угли. Наклонилась, подула, один раз, второй, и огонь вспыхнул, осветив её лицо, не такое массивное, как у крупных самцов и тех коренастых женщин. Челюсть уже, скулы выше, лоб вертикальнее, подбородок выраженнее. Сапиентные черты. Гибрид первого поколения? Пока я размышляла, девчонка уже вернулась к своему спальному месту и без лишней суеты накинула на плечи потёртую, но ещё целую шкуру, после чего направилась к входу. На мгновение остановилась, бросила на меня равнодушный взгляд, будто посмотрела на камень или на кучу костей у стены, - и вышла, ловко отодвинув валун ровно настолько, чтобы протиснуться в щель.

Тут же внутрь пещеры ворвался ледяной воздух и я сжалась, инстинктивно поджав колени.

Следом зашевелились ещё двое: мужчина средних лет, жилистый, с длинным шрамом поперёк груди, и мальчик лет десяти-двенадцати, тощий, с торчащими рёбрами. Они поднялись почти одновременно, коротко, понимающе переглянулись, и направились к дальнему углу, туда, откуда тянуло кислым запахом мочи. Отхожее место.

Я отвела взгляд. Некоторые вещи не стоило наблюдать слишком пристально, если хочешь сохранить остатки достоинства.

Ещё одна женщина массивная, с широкими бёдрами и мощными руками, села, зевнула так, что я услышала хруст челюсти, и потянулась к туеску у очага. Подцепила его, наклонила, сделала несколько жадных глотков. Вода? Она вытерла рот тыльной стороной ладони, икнула и поставила туесок обратно.

Рядом с ней заворочался один из детей лет пяти, курносый, с копной чёрных волос, он тихо заскулил, протягивая ручонки. Женщина, по всей видимости являвшаяся его матерью, низко, предупреждающе рыкнула, и ребёнок мгновенно замолчал, съёжился. Она притянула его к себе, сунула ему в рот какой-то кусок тёмного, жёсткого даже на вид мяса, и мальчик тут же вгрызся в него, сопя и чавкая.

Дисциплина. Никаких криков, ведь шум привлекает хищников.

Я обо всём этом читала в книгах, записывала на лекциях, но увидеть вживую, прочувствовать на себе эту жёсткую, безжалостную логику выживания было совсем другим опытом.

И тут я почувствовала чей-то пристальный взор. Кожа пошла мурашками.

Старуха сверлила меня своими тяжёлыми, чёрными глазами. Она не пошевелилась, не села - просто открыла глаза, и эти глаза, маленькие, глубоко посаженные, но острые, как кремневые осколки, уставились прямо на меня. Не мигая, изучающее.

Я затаила дыхание. Потом старуха медленно, с хрустом в суставах, села, подтянула к себе посох и, опираясь на него, поднялась. Накинула на плечи шкуру, сшитую из нескольких кусков - заячьих, лисьих, и ещё чего-то пятнистого, - и заковыляла к дальней стене, туда, где в тени я различила кучу каких-то узлов, связок.

Лекарственные растения?

Она опустилась на корточки, начала копаться, монотонно и ритмично, почти как заклинание, бормоча что-то себе под нос. Доставала пучки, нюхала, откладывала одни, другие прятала обратно. Потом выбрала три связки: одну с желтоватыми, сухими цветками, вторую с тёмными, почти чёрными корешками, третью с какими-то красными сморщенными мелкими ягодами, и поковыляла обратно к своему мини-очагу.

Присела, положила травы на плоский камень у огня, достала костяное шило и начала перетирать корешки, размалывать их в порошок. Движения были медленными, но уверенными, она делала это сотни раз за свою такую непростую жизнь.

Один из приближённых к вождю мужчин сел, потянулся, почесал спину и зевнул. Огляделся, увидел старуху за работой, коротко, уважительно ей кивнул и поднялся. Выдернул своё копьё из земли, проверил наконечник, провёл пальцем по краю, накинул шкуру и вскоре покинул пещеру. Охотник пошёл на разведку, или чтобы осмотреть ловушки? Наверняка. Утренняя проверка территории, оценка погоды и состояния снега, ведь зима в плейстоцене не прощала ошибок.

Ещё двое таких же массивных проснулись следом, и сразу направились к мясу в углу. Там, на крюках из рогов, висели части обглоданных туш. Один из них сорвал длинные, толстые, с остатками мяса рёбра, и притащил к очагу. Сунул прямо в огонь, не церемонясь, и уселся рядом, ожидая, когда мясо прогреется.

Второй мужчина схватил крупную, трубчатую кость и начал выскребать костный мозг ногтями. Чавканье, хруст, сопение - звуки завтрака в первобытном мире.

Мой желудок свело так, что я снова согнулась пополам. Боже! Как же я хочу есть! Настолько, что, наверное, сожру даже голую кость.

Проснулся один из самых младших детей, заплакал и пополз к матери. Та, не открывая глаз, сунула ему грудь, и ребёнок замолчал, присосавшись.

Тут вернулась девчонка, в руках она несла подобие корзины, наполненной чистым, белым снегом. Она высыпала снег в берестяной туесок, поставила у самого края очага, чтобы тот растаял, ведь вода была не менее ценна, чем мясо и тепло.

Ещё одна женщина взяла скребок (плоский кусок кремня с зазубренным краем) и шкуру, наполовину обработанную, и устроилась у стены, подальше от очага. Начала скрести, счищая остатки жира и плёнок. К ней примкнула девочка лет восьми, и костяным шилом принялась прокалывать дырки в другой шкуре, готовя её к сшиванию. Обучение. Передача навыков.

И вот зашевелился вождь.

Все в пещере едва заметно напряглись, я почувствовала это напряжение, как чувствуешь изменение давления перед грозой.

Он сел резко, одним движением, встряхнул головой, огляделся - медленно, оценивающе, задержал взгляд на старухе (она кивнула ему, не прекращая растирать травы), потом на мужчинах у очага (те отвели глаза), потом на мне.

Я замерла, как мышка перед взором огромного голодного кота.

Его глаза были тёмными, почти чёрными, глубоко посаженными под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня так, как смотрят на вещь, не враждебно, с интересом, оценивающе. Жива? Цела? Убежит ли? Отвёл взгляд, поднялся, и, схватив своё копьё, покинул пещеру, не оглянувшись.

Его соплеменники едва заметно с облегчением выдохнули. Мужчины снова заговорили, женщины продолжили работу, дети зашевелились. Жизнь вернулась в привычное русло.

Я лежала, вжавшись в шкуру. Он не убил меня. Даже не подошёл.

Значит, я ему пока не интересна?

И тут меня озарило! Я поняла, что меня смущало во внешности вождя и его приближённых!

Во-первых, рост. Да, они были массивными, но… слишком высокими. Метр семьдесят, может, даже больше. Настоящие неандертальцы редко превышали отметку в сто шестьдесят пять сантиметров, приземистые и коренастые, будто сама эволюция прижала их к земле, чтобы лучше сохраняли тепло. А эти… Почему они такие рослые?

Во-вторых, конечности. У настоящих неандертальцев они должны быть короче и компактнее. Тут же будто кто-то взял правильные пропорции и растянул их.

В-третьих, лица. Выступающие надбровные дуги, но… Лоб уходил назад не так резко, как должен был. И подбородок, несмотря на тяжёлые челюсти и спутанные бороды, я разглядела намёк на подбородок. Слабый, едва заметный, но он был. А у неандертальцев подбородок отсутствовал напрочь, это сапиентная черта.

Гибриды? Но тогда почему они настолько массивны? И почему черты смешаны столь странно?

Я тихо выдохнула, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

Что-то здесь было не так. Что-то фундаментально неправильное. Они походили на неандертальцев, но при этом отличались от них.

Тут со своего места встала старуха, отвлекая меня от размышлений. Она взяла туесок с растопленным снегом и направилась… ко мне.

Сердце ухнуло вниз. Она подошла, остановилась в шаге, посмотрела сверху вниз и протянула туесок. Я не двигалась, боясь ошибиться и разгневать шаманку. Она коротко, зло что-то рявкнула и сунула туесок мне почти в лицо.