Я обо всём этом читала в книгах, записывала на лекциях, но увидеть вживую, прочувствовать на себе эту жёсткую, безжалостную логику выживания было совсем другим опытом.
И тут я почувствовала чей-то пристальный взор. Кожа пошла мурашками.
Старуха сверлила меня своими тяжёлыми, чёрными глазами. Она не пошевелилась, не села – просто открыла глаза, и эти глаза, маленькие, глубоко посаженные, но острые, как кремневые осколки, уставились прямо на меня. Не мигая, изучающее.
Я затаила дыхание. Потом старуха медленно, с хрустом в суставах, села, подтянула к себе посох и, опираясь на него, поднялась. Накинула на плечи шкуру, сшитую из нескольких кусков – заячьих, лисьих, и ещё чего-то пятнистого, – и заковыляла к дальней стене, туда, где в тени я различила кучу каких-то узлов, связок.
Лекарственные растения?
Она опустилась на корточки, начала копаться, монотонно и ритмично, почти как заклинание, бормоча что-то себе под нос. Доставала пучки, нюхала, откладывала одни, другие прятала обратно. Потом выбрала три связки: одну с желтоватыми, сухими цветками, вторую с тёмными, почти чёрными корешками, третью с какими-то красными сморщенными мелкими ягодами, и поковыляла обратно к своему мини-очагу.
Присела, положила травы на плоский камень у огня, достала костяное шило и начала перетирать корешки, размалывать их в порошок. Движения были медленными, но уверенными, она делала это сотни раз за свою такую непростую жизнь.
Один из приближённых к вождю мужчин сел, потянулся, почесал спину и зевнул. Огляделся, увидел старуху за работой, коротко, уважительно ей кивнул и поднялся. Выдернул своё копьё из земли, проверил наконечник, провёл пальцем по краю, накинул шкуру и вскоре покинул пещеру. Охотник пошёл на разведку, или чтобы осмотреть ловушки? Наверняка. Утренняя проверка территории, оценка погоды и состояния снега, ведь зима в плейстоцене не прощала ошибок.
Ещё двое таких же массивных проснулись следом, и сразу направились к мясу в углу. Там, на крюках из рогов, висели части обглоданных туш. Один из них сорвал длинные, толстые, с остатками мяса рёбра, и притащил к очагу. Сунул прямо в огонь, не церемонясь, и уселся рядом, ожидая, когда мясо прогреется.
Второй мужчина схватил крупную, трубчатую кость и начал выскребать костный мозг ногтями. Чавканье, хруст, сопение – звуки завтрака в первобытном мире.
Мой желудок свело так, что я снова согнулась пополам. Боже! Как же я хочу есть! Настолько, что, наверное, сожру даже голую кость.
Проснулся один из самых младших детей, заплакал и пополз к матери. Та, не открывая глаз, сунула ему грудь, и ребёнок замолчал, присосавшись.
Тут вернулась девчонка, в руках она несла подобие корзины, наполненной чистым, белым снегом. Она высыпала снег в берестяной туесок, поставила у самого края очага, чтобы тот растаял, ведь вода была не менее ценна, чем мясо и тепло.
Ещё одна женщина взяла скребок (плоский кусок кремня с зазубренным краем) и шкуру, наполовину обработанную, и устроилась у стены, подальше от очага. Начала скрести, счищая остатки жира и плёнок. К ней примкнула девочка лет восьми, и костяным шилом принялась прокалывать дырки в другой шкуре, готовя её к сшиванию. Обучение. Передача навыков.
И вот зашевелился вождь.
Все в пещере едва заметно напряглись, я почувствовала это напряжение, как чувствуешь изменение давления перед грозой.
Он сел резко, одним движением, встряхнул головой, огляделся – медленно, оценивающе, задержал взгляд на старухе (она кивнула ему, не прекращая растирать травы), потом на мужчинах у очага (те отвели глаза), потом на мне.
Я замерла, как мышка перед взором огромного голодного кота.
Его глаза были тёмными, почти чёрными, глубоко посаженными под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня так, как смотрят на вещь, не враждебно, с интересом, оценивающе. Жива? Цела? Убежит ли? Отвёл взгляд, поднялся, и, схватив своё копьё, покинул пещеру, не оглянувшись.
Его соплеменники едва заметно с облегчением выдохнули. Мужчины снова заговорили, женщины продолжили работу, дети зашевелились. Жизнь вернулась в привычное русло.
Я лежала, вжавшись в шкуру. Он не убил меня. Даже не подошёл.
Значит, я ему пока не интересна?
И тут меня озарило! Я поняла, что меня смущало во внешности вождя и его приближённых!
Во-первых, рост. Да, они были массивными, но… слишком высокими. Метр семьдесят, может, даже больше. Настоящие неандертальцы редко превышали отметку в сто шестьдесят пять сантиметров, приземистые и коренастые, будто сама эволюция прижала их к земле, чтобы лучше сохраняли тепло. А эти… Почему они такие рослые?
Во-вторых, конечности. У настоящих неандертальцев они должны быть короче и компактнее. Тут же будто кто-то взял правильные пропорции и растянул их.
В-третьих, лица. Выступающие надбровные дуги, но… Лоб уходил назад не так резко, как должен был. И подбородок, несмотря на тяжёлые челюсти и спутанные бороды, я разглядела намёк на подбородок. Слабый, едва заметный, но он был. А у неандертальцев подбородок отсутствовал напрочь, это сапиентная черта.
Гибриды? Но тогда почему они настолько массивны? И почему черты смешаны столь странно?
Я тихо выдохнула, чувствуя, как по спине ползут мурашки.
Что-то здесь было не так. Что-то фундаментально неправильное. Они походили на неандертальцев, но при этом отличались от них.
Тут со своего места встала старуха, отвлекая меня от размышлений. Она взяла туесок с растопленным снегом и направилась… ко мне.
Сердце ухнуло вниз. Она подошла, остановилась в шаге, посмотрела сверху вниз и протянула туесок. Я не двигалась, боясь ошибиться и разгневать шаманку. Она коротко, зло что-то рявкнула и сунула туесок мне почти в лицо.
Пей, дура!
Я медленно, дрожащими руками, взяла тару. Вода была мутноватой и пахла странно. Сделала глоток, затем ещё один, чуть не поперхнувшись от жадности. Ещё глоток. Ещё. Горло болело, но воды хотелось больше, ещё больше…
Старуха резко выхватила туесок из моих рук, буркнула что-то недовольное и поковыляла обратно. Я осталась сидеть, вытирая рот, и вдруг поняла: она меня напоила. Значит, я ей нужна живой. Но зачем?
Глава 2
Мой блуждающий по полутёмной пещере взгляд остановился на груде шкур, где угадывались маленькие неподвижные тела.
Больше половины детей так и не проснулось. Сердце ёкнуло от жалости – это же ненормально.
Старуха, подойдя к своему костерку, взяла туесок с настоявшимися травами и поковыляла в их сторону.
Вскоре она присела на корточки возле первого ребёнка, откинула край шкуры. Я вытянула шею и увидела мальчика лет шести, с бледными впалыми щеками. Лежал неподвижно, только грудь едва заметно вздымалась. Старуха приложила ладонь к его лбу, потом наклонилась ниже, прислушиваясь к дыханию. При этом лицо её оставалось бесстрастным, ни переживаний за больное дитя, ни страха. Для неё это всё было рутиной.
Шаманка приподняла голову мальчику и прижала к его губам край тары с травяной настойкой. Тот даже глаз не открыл, старуха подождала, пока он сглотнёт, и, уложив ребёнка назад, снова накрыла его шкурой.
Таким же образом лекарка поступила и со всеми остальными. Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Хотела встать, подойти, чтобы рассмотреть поближе, понять, а что с ними не так? Но инстинкт самосохранения кричал: не лезь! Ты здесь чужая. Ты пленница.
Что с ними всеми? Простуда? Я пыталась вспомнить всё, что знала о детской смертности в палеолите. Пятьдесят процентов не доживали и до пяти лет. Болезни, голод, холод, хищники. Но чтобы половина одновременно слегла? Что за хворь такая?
Тревога скребла изнутри, но ответов на вопросы я пока не находила.
Я так крепко задумалась, что не сразу заметила замершую рядом со мной женщину. И только когда она грубо дёрнули меня за руку, очнулась.
– Варра! – прорычала неандерталка с широкими плечами и тяжёлой, почти квадратной челюстью. Она сжала моё запястье ещё сильнее, и острая боль, наконец-то, докатилась до моего сознания. Я удержала вскрик, лишь негодующе зашипела, скривившись.
Та рыкнула ещё раз и дёрнула меня на себя. Ясно, приказывает встать. С трудом, но я всё же приняла вертикальное положение. Она, удовлетворённо сверкнув глазами, ткнула пальцем в сторону выхода и сама туда шагнула.
Остальные женщины уже собрались у «двери». Я быстро оглядела их, считая. Три массивных неандерталки с мощными руками и короткими ногами. Три сапиентки, стройные, с равнодушными лицами, в руках они сжимали корзины из грубо сплетённых ивовых прутьев, наполненные ремнями.
Шестеро и я.
Та, что грубо меня дёргала, обернулась, окинула меня неприязненным взглядом и сказала что-то короткое, злобное. Голос был низкий, хрипловатый, полный презрения. Две её почти-копии хмыкнули, оскалив зубы в подобии улыбки. Сапиентки продолжали молчать, делая вид, что им глубоко плевать на всё, что происходит.
Одна за другой мы вылезли наружу. Я была последней.
В лицо ударил пронзительный солнечный свет, я зажмурилась, инстинктивно прикрывая глаза. Слёзы потекли против воли.
Времени, чтобы прийти в себя, мне не дали, кто-то грубо толкнул меня в спину, я, не удержав равновесия, упала на снег, больно ударившись коленями.
– Варра, драха! – рыкнула всё та же злобная су… первая жена вождя, буду считать её первой, раз она так командует.
Одна из сапиенок вдруг шагнула ко мне и помогла встать. Я же уже более-менее проморгалась и, благодарно ей улыбнувшись, прикрыв глаза рукой, быстро осмотрелась.
Вся округа, всё вокруг было покрыто белой пудрой.
Снег лежал толстым слоем, сверкал на солнце так ярко, что глазам было больно.
Пещера располагалась в теле скалы, метров двадцать, может, тридцать высотой. Вход располагался на возвышенности, а перед ним была небольшая утоптанная площадка, метров десять в ширину. Здесь снег лежал тонким слоем, местами виднелась голая промёрзшая земля. Слева от входа чернело кострище, сейчас потухшее, покрытое инеем.
Мы гуськом зашагали вперёд. Я оказалась в центре, механически переставляла ноги, пытаясь плотнее закутаться в свою шкуру. Холод жёг щёки, пальцы; безжалостно вгрызался в кожу, мне очень хотелось вернуться в пещеру, там, как оказалось, были райские условия!
Женщина, шедшая позади, грубо толкнула меня в спину. Топай быстрее!
Вот мы спустились по пологому склону, и идти стало куда сложнее, я то и дело проваливалась в сугробы, снег противно скрипел под ногами, норовил залезть в высокие «сапоги», которые представляли собой куски кожи, мехом внутрь, стянутые сухожилиями. Ветра, к счастью, не было, но мороз стоял такой, что воздух резал лёгкие.
Я подняла голову, вглядываясь в окружающий мир, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
Скала, в которой была пещера, оказалась частью горной гряды, уходящей вдаль. Острые вершины, покрытые снегом, устремлялись к ослепительно синему небу. Солнце висело низко над горизонтом, бледное, и такое же холодное, как и всё вокруг.
Мы же целеустремлённо шагали к лесу. Хвойные и лиственные деревья, припорошённые снегом. Некоторые стволы были внушительного диаметра. Деревья стояли неподвижно, тишина давила, я невольно прислушивалась к ней, пытаясь уловить хотя бы отдалённое пение птиц. И вот! Где-то одиноко каркнула ворона.
Мир был девственно чист и смертельно опасен.
Это не Новосиб 2055 года, где есть отопление, электричество, интернет. Это жуткое прошлое, и я здесь далеко не охотник.
Я невольно замедлила шаг, осознавая свою реальность ещё острее, но почти сразу же меня снова грубо пихнули. Толчок вышел сильным, но я смогла удержать равновесие и не упасть в сугроб. Боль, как обычно, пришла через секунду, тупая и жгучая, она растеклась по спине между лопаток.
Но я продолжала движение, крепко сцепив зубы. А так хотелось развернуться и вломить ей в ответ. Едва сдержалась, помня, что я одна, а их шестеро. Толпой запинают и даже не вспотеют.
Углубились в лес. Женщины шли уверенно, они знали здесь каждый камень, каждый поворот. Первая жена вождя вдруг обернулась к нам всем и рявкнула что-то злобное. Сапиенки заспешили, я тоже.
Вскоре вышли на округлую поляну, слуха коснулся стук дятла, чей-то писк. Пахло смолой, хвоей и опасностью. Не знаю, откуда взялось это ощущение, будто кто-то за нами пристально наблюдает, но отделаться от непонятного страха я никак не могла.
Женщины рассредоточились, каждая пошла в свою сторону. Я же осталась стоять, не зная, что делать.
Вторая неандерталка подошла ко мне, ткнула в плечо, затем указала на ветку, лежавшую неподалёку от нас, и махнула рукой. Иди. Собирай.
Что же, собирать так собирать. Я наклонилась, подняла, затем следующую и ещё одну.
Прошло совсем немного времени, а руки замёрзли пуще прежнего. И чтобы не думать, чем всё это может кончиться для моих пальцев, сосредоточилась на теме коммуникаций между членами этого племени.
Неандерталки молчали почти всегда. Они общались жестами, короткими рыками, кивками. Иногда выкрикивали одно-два слова. Кха! Стой. Та! Бери. Нех! Нет. Варра, драха! – Иди. А вот «драха» было чем-то явно оскорбительным.
Сапиентки же болтали между собой бегло, их речь была мелодичной, полной гласных. Они редко, но смеялись, переглядывались, показывали друг другу что-то. Вот одна нашла гнездо, но оно оказалось разорено. Другая наткнулась на след, крупный, с когтями. Они обсуждали его, гадали, чей он. И всё это я понимала на каком-то глубинном, интуитивном уровне.
Интересно, а какой у моего нынешнего тела голос? Мне бы ещё хотелось увидеть своё отражение, но поблизости я не заметила ни одного водоёма. Ладно, попробую что-то сказать. Открыла рот и попыталась прошептать: «Привет, новая реальность», но язык отказывался повиноваться мне.
Вышло невнятное мычание, будто рот набит ватой. Звуки застревали в горле, слова разваливались на бессвязные обрывки.
Прих… нох… рех…
Я замолчала, сжав губы. Связь с телом была нарушена. Мозг давал команды, но они доходили с задержкой, искажались, ломались где-то на полпути.
Почему? И что с этим делать? Как выжить?
На глаза набежали злые слёзы. Я смахнула их со щёк и вернулась к работе.
Одна из сапиенток показалась неподалёку. Лет двадцати пяти, с тонкими чертами лица и длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу. Она срезала кору костяным ножом, ловко складывая её рядышком с собой.
Мне нужен нож, но где его взять? Они точно со мной не поделятся.
Прошло, наверное, час-полтора, когда главная неандерталка крикнула общий сбор. Я, подхватив охапку хвороста, как и все, пошла к ней.
Жена вождя окинула меня взглядом, потом посмотрела на мою «добычу». Фыркнула презрительно. Мало. Что-то сказала своим двум товаркам, те взяли свой хворост и сбросили мне. Главная пренебрежительно махнула рукой: неси!
Я посмотрела на получившуюся внушительную кучу. Я не подниму это. Не смогу.
Одна из сапиенток подала мне корзину с ремнями. Делать нечего, придётся каким-то образом дотащить. Огляделась.
Подошла ко второй по массивности неандерталке, вопросительно приподняв брови, ткнула пальцем в её топор, представлявший собой кремнёвое лезвие, примотанное сухожилиями к толстой ветке.
Она оскалилась, качнула было отрицательно головой, но вдруг передумала и кивнула.
В итоге я стала обладательницей широких еловых веток, на которые уложила хворост, связав всё ремешками. Получились грубые волокуши. Вернула инструмент хозяйке и под удивлёнными взорами всех остальных зашагала прочь.
Подъём обратно к пещере был просто жутким! Я поднималась медленно, часто останавливаясь. Волокуши цеплялись за каждый выступ. Ремень, которым я тянула свою поклажу, врезался в ладони, заставляя меня шипеть от боли.
Остальные шагали впереди, не оглядываясь. Сапиентки иногда замирали, чтобы перевести дух, но их никто не бил, не толкал. Они были свои. А я чужая.
Когда мы, наконец-то, добрались до пещеры, я, выпустив ремень из рук, рухнула рядом с волокушами. Сидела, не в силах пошевелиться. Дышала тяжело, хрипло, каждый вдох отдавался болью в груди.
Главная неандерталка прошла мимо, наступила мне на ногу. Я дёрнулась, но она уже ушла, даже не обернувшись.
Внутри пещеры было значительно теплее. Я подошла к костру, села рядом, подставляя ладони к огню. И мне было глубоко фиолетово, что это может кому-то не понравиться. Пальцы были белыми, почти синими. Я жёстко растирала их, затем щёки, чувствуя, как кровь медленно возвращается.
Одна из женщин, молодая сапиентка, подошла и протянула мне кусок мяса, глаза её были полны сочувствия.
Я взяла угощение и поднесла к губам. Сладковато-тошнотворный запах разложения ударил в нос. Мясо было подгнившее, старое.
Меня затошнило. Я отравлюсь! Паразиты, инфекции… Боже, что я делаю?! Я не могу это съесть!
