Олигарх разворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается.
– Одно, последнее правило, Злата. Ничего не трогать, что не входит в ваши обязанности. Ничего не брать. Ни в какие комнаты не входить без разрешения. Я ценю своё уединение. Нарушите – будете иметь дело с Графом. Он прекрасный сторож.
Львов уходит, оставляя меня одной в середине этой огромной безмолвной комнаты. Закрываю глаза, пытаясь сдержать рыдания.
Я ненавижу его!
Ненавижу его власть, спокойную уверенность. То, как он сломал мою жизнь за один вечер.
Сжав кулаки, подхожу к стеллажу и с яростью начинаю срывать костюмы. Дорогая шерсть буквально жжёт пальцы.
Ненавижу каждый сантиметр этой ткани, каждый намёк на его присутствие!
Я засовываю руку в карман одного из пиджаков, чтобы вывернуть его, и мои пальцы натыкаются на что-то твёрдое.
Хм! Достаю потрёпанную чёрно-белую фотографию. На ней улыбающаяся девушка с тёмными волосами и глазами, полными жизни. Она выглядит так… беззаботно. И сломанную детскую заколку в виде бабочки. Дешёвая пластмассовая, какая бывает в «Детском мире».
Чей это портрет? И что делает эта детская вещь в кармане его безупречного костюма?
Глава 3
Злата
Сую фото и заколку в карман своих джинсов, чувствуя странное жжение на коже. Это будет моя маленькая тайна. Крошечный протест против его всевластия. Я же имею на это право, правда?
Заканчиваю с гардеробом. Откладываю ношенные костюмы отдельно, чтобы сдать в чистку.
Львов возвращается. Бегло проводит рукой по вешалкам, проверяя мою работу. Его лицо бесстрастно.
– Вы справились, хорошо. Теперь кухня. Полы нужно вымыть.
Я смотрю на него, не веря своим ушам.
– Полы? Но здесь же… весь этот мрамор…
– Вы видите здесь горничных? – его голос становится тихим и опасным. – Я купил ваше время. И ваши руки. В том числе и для мытья полов. Имеете что-то против?
Что-то во мне обрывается. Усталость, унижение, ярость – всё это поднимается комом в горле.
– Я не ваша рабыня, – говорю, и голос дрожит от ненависти. – Вы… вы тиран! Вы купили не меня, вы купили мой долг! И я его отработаю. Но не буду ползать перед вами на коленях!
Воздух застывает. Львов медленно поворачивается ко мне. Его глаза, до этого холодные, теперь пылают.
Он делает один шаг. Другой. И вот Виктор уже передо мной. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.
– Что ты сказала? – шипит и впервые обращается ко мне на «ты». Это звучит интимно и ужасающе.
Я отступаю, но Львов хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы жгут кожу. Страшно, божечки!
– Повтори. Назови меня тираном ещё раз. Давай, девочка.
Я молчу, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. Страх сковывает горло. Становится тяжело дышать.
– Ты думаешь, что гордая? – его голос низкий, обжигающий шёпот. – У тебя нет ничего. Ни денег, ни положения, ни даже права говорить со мной в таком тоне. Всё, что у тебя есть сейчас – это моё терпение. И оно на исходе.
Виктор отпускает меня так резко, что я едва удерживаю равновесие. Пошатываюсь, обнимаю себя руками.
– Гостиная. Мраморный пол. Вон там чулан, возьмешь ведро и тряпку. И да, Злата… ты будешь мыть его вручную. На коленях. Чтобы, наконец, поняла своё место.
Во мне всё замирает. Это уже не просто унижение. Это надругательство. Я не могу принять это… не могу!
– Я не буду, – выдыхаю.
– Будешь. Или твой долг увеличится ровно в два раза. Выбирай. Либо гордость, либо свобода. Когда-нибудь.
Я ненавижу его!
Ненавижу его больше, чем кого-либо в своей жизни. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
Молча иду в чулан и беру ведро и тряпку. Холодная вода, едкий запах моющего средства.
Я опускаюсь на колени. Каждый мускул в теле кричит от протеста.
Окунаю тряпку в воду и провожу по идеально гладкому холодному камню.
Львов наблюдает за мной, прислонившись к косяку двери со скрещенными на груди руками.
Ему нравится это.
Нравится видеть, как он ломает меня.
Тру пол, пока пальцы не начинают неметь от холода, а спина гореть огнём. Я чувствую его взгляд на себе.
Пристальный, неотрывный.
Мне кажется, я сойду с ума от этого унижения.
От осознания, что он видит меня вот такой сломленной, на коленях у его ног.
Проходят часы. Свет за окнами гаснет, зажигаются огни города. Я всё тру и тру, смывая с камня невидимую грязь и свои тихие злые слёзы, которые, наконец, прорываются и капают на мрамор.
Когда заканчиваю, я едва могу разогнуться.
Всё тело ноет.
Доползаю до угла гостиной, прислоняюсь спиной к холодной стене, прячу лицо в коленях и даю волю рыданиям.
Я так устала!
Никому не нужная, одинокая.
Так сильно ненавижу своего тюремщика.
Я не слышу, как кто-то приближается. Сначала чувствую лишь тёплое тяжёлое дыхание у своего колена. Потом грубоватую шерсть.
Поднимаю заплаканное лицо. Передо мной сидит Граф.
Пес кладет огромную голову на мои колени, а умные глаза смотрят без злобы. Просто… понимающе.
Он тихо поскуливает и тыкается мокрым носом в мою ладонь.
Я не могу сдержаться. Обнимаю массивную шею. Зарываюсь лицом в его шерсть и плачу. От боли, обиды, страха.
А пес сидит неподвижно, принимая моё горе, как будто это его работа.
Я не вижу, как из темноты коридора за нами наблюдает Виктор.
Стоит в тени, безмолвный, как его же пентхаус.
Не вижу, как его суровое, неумолимое лицо смягчается.
Как в его глазах исчезает гнев и появляется что-то другое… похожее на растерянность.
На сожаление.
Львов смотрит, как его грозный сторож, верный пёс, который никого не подпускает близко, утешает плачущую девчонку.
И олигарх стоит так несколько долгих минут, прежде чем бесшумно раствориться в темноте.
Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Открываю глаза – лежу на мягкой постели, накрытая пледом. Граф свернулся калачиком у моих ног.
Поднимаю голову. Рядом со мной на тумбочке стоит чашка с дымящимся ароматным кофе. И… коробка. Большая, деревянная.
Я открываю её. Внутри дорогие масляные краски. Те самые, о которых я мечтала, проходя мимо художественного магазина, но никогда не могла себе позволить. А еще кисти.
Настоящий холст.
Сердце замирает. Я не понимаю. Откуда он знает?!
Скатываюсь с постели, бегу в коридор. Граф следует за мной.
Из кабинета выходит Львов. Одетый для работы, безупречный и холодный. Он бросает на меня беглый взгляд.
– Чтобы меньше отвлекалась на ерунду, тебе же нужно учиться, – бросает безразличным тоном и направляется к лифту.
Но, прежде чем двери лифта закрываются, наши взгляды встречаются.
И на долю секунды, всего на одно мгновение, в его изумрудных глазах я вижу не тирана.
А того самого мужчину, который наблюдал за мной из темноты…
Глава 4
Злата
Дверь лифта закрывается за его спиной с тихим шипящим звуком. Я остаюсь стоять посреди этого безумно огромного холодного пространства, сжимая в руке дорогую чашку.
От кофе поднимается ароматный пар, но внутри у меня лед.
Откуда Львов знает? Про учебу? Про краски? Это же не случайность. Он… он что, следил за мной еще до ресторана?
Мысли путаются, сердце падает в пятки. Я ставлю чашку на тумбочку, обнимаю себя за плечи. Мне страшно!
Такой человек, как Виктор, не делает ничего просто так. Я для него не просто случайная должница.
И это пугает куда сильнее.
Граф тычется мокрым носом в мою ногу, напоминая о себе. Я машинально чешу его за ухом, ища хоть каплю успокоения в этом монстре, который вдруг стал моим единственным другом.
Иду в гостиную, и взгляд падает на несколько матовых бумажных пакетов, аккуратно расставленных у дивана. Вечером их тут не было.
Подхожу, заглядываю внутрь. Одежда: джинсы, свитера, брюки, пара платьев-футляр.
Но ткань… от одного прикосновения к ней я понимаю – это не мои дешевые тряпки с распродажи. Это что-то дорогое. И все моего размера. Точь-в-точь.
По спине бегут мурашки. Это уже не просто наблюдение. Это… тотальный контроль.
Он знает мой размер одежды.
Он знает всё.
Нет! Нет-нет-нет!
Я отшатываюсь от пакетов, как от огня. Затем осматриваю себя. Дешевая одежда. Но это моя броня.
Моя реальность. Не его.
Спускаюсь вниз, к лифту. Водитель, тот самый каменный мужчина, уже ждет. Его взгляд, холодный, оценивающий, скользит по моей одежде.
– Мне нужно в институт, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Мужчина не реагирует.
– Вам необходимо переодеться, – произносит ровным, лишенным эмоций голосом. – Это приказ Виктора Александровича.
Кровь бросается в лицо. Даже его прислуга меняет мою жизнь по его щелчку.
– Я поеду в том, в чем хочу.
