Я замираю на пороге, и дыхание перехватывает.
Это не квартира. Это… пространство. Огромное, залитое светом от пола до потолка из панорамных окон.
Под ногами идеальный гладкий мрамор, на стенах огромные полотна в стиле абстрактного экспрессионизма, которые, я уверена, стоят больше, чем всё наше общежитие.
Воздух холодный, стерильный, пахнет деньгами и одиночеством.
Полная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом города где-то далеко внизу.
– Нравится?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь.
Он стоит в другом конце зала, прислонившись к массивной бетонной колонне. Виктор Львов.
В чёрных спортивных брюках и простой футболке, обтягивающей рельеф его торса. Он выглядит более расслабленным, более… домашним. И от этого ещё опаснее.
– Это очень… впечатляет, – выдавливаю я, ненавидя робость в своём голосе.
Львов усмехается коротко и сухо и делает несколько шагов в мою сторону. Его холодный взгляд скользит по моим дешевым джинсам и старой водолазке.
Я чувствую себя грязной и не на своём месте.
– Это не должно нравиться. Это должно функционировать. Как и вы с сегодняшнего дня.
Прежде чем успеваю что-то ответить, из-за его спины появляется тень. Огромная, молчаливая.
Отшатываюсь, хватая ртом воздух. Это самый большой пёс, которого я видела в жизни. Чёрный мастиф с мощной грудью и умными пронзительными глазами. Он смотрит на меня без страха, без интереса. Просто изучает.
– Не бойтесь. Это Граф. Он не кусается… если я не прикажу, – голос Виктора звучит спокойно, но в последних словах лёгкая зловещая насмешка. – Познакомьтесь. Вы будете видеться часто.
Я медленно протягиваю дрожащие пальцы. Пёс обнюхивает их, его мокрый нос касается кожи. Он не рычит, не виляет хвостом. Просто принимает мой запах к сведению и отходит обратно к ноге хозяина. Сторожевая тень.
– Итак, правила, Злата, – Виктор скрещивает руки на груди, и его бицепсы напрягаются. – Их немного, и они просты. Нарушать их нельзя.
Он делает паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов.
– Первое: беспрекословное подчинение. Всё, что я говорю – закон. Вопросы не приветствуются. Второе: никаких личных границ. Ваше время, ваше тело, ваше внимание принадлежат мне. Пока вы здесь, вы моя собственность. Третье: ваш долг… пересмотрен. С учётом процентов и моих моральных издержек вам придётся отрабатывать его достаточно долго. Надеюсь, вы к этому готовы?
Его тон холодный, деловой. Он говорит о моей жизни как о сделке по поглощению компании.
– Вы не можете просто… купить меня, – срывается с моих губ шёпот, полный отчаяния.
Львов подходит ко мне вплотную. От него пахнет дорогим мылом и свежезаваренным кофе. Он так высок, что мне приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с его изумрудными глазами.
– Я не покупаю вас, Злата. Я всего лишь взыскиваю то, что мне причитается. Вы совершили ошибку. Я её исправляю. Вам это не нравится? – Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание опаляет мою кожу. – Двери лифта открыты. Вы можете уйти. Прямо сейчас.
Сердце бешено колотится. Я смотрю на него, потом на лифт. На свободу. Но знаю, что это ложный выбор. Ловушка.
– А мой долг? – спрашиваю, уже зная ответ.
– Останется при вас. И я найду способ его взыскать. Поверьте, есть способы… гораздо менее приятные, чем эта «золотая клетка», – обводит рукой просторный пентхаус.
Опускаю глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы бессилия. Я в ловушке. Блестящей, роскошной, но абсолютной.
– Я остаюсь, – произношу, ненавидя себя за эти слова.
– Умная девочка, – в голосе Виктора звучит удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол. – Теперь работа. Пройдёмте.
Он ведёт меня по длинному коридору и открывает дверь. Это гардеробная. Она размером с мою комнату в общаге. Сотни костюмов, рубашек, аксессуаров разложены в идеальном порядке.
– Ваша первая задача разобрать это, – Виктор указывает на стеллаж с тёмными костюмами. – Всё нужно пересмотреть, перевесить, переложить. Отдельно отобрать то, что нуждается в чистке. Я не терплю беспорядка в своих вещах.
Олигарх разворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается.
– Одно, последнее правило, Злата. Ничего не трогать, что не входит в ваши обязанности. Ничего не брать. Ни в какие комнаты не входить без разрешения. Я ценю своё уединение. Нарушите – будете иметь дело с Графом. Он прекрасный сторож.
Львов уходит, оставляя меня одной в середине этой огромной безмолвной комнаты. Закрываю глаза, пытаясь сдержать рыдания.
Я ненавижу его!
Ненавижу его власть, спокойную уверенность. То, как он сломал мою жизнь за один вечер.
Сжав кулаки, подхожу к стеллажу и с яростью начинаю срывать костюмы. Дорогая шерсть буквально жжёт пальцы.
Ненавижу каждый сантиметр этой ткани, каждый намёк на его присутствие!
Я засовываю руку в карман одного из пиджаков, чтобы вывернуть его, и мои пальцы натыкаются на что-то твёрдое.
Хм! Достаю потрёпанную чёрно-белую фотографию. На ней улыбающаяся девушка с тёмными волосами и глазами, полными жизни. Она выглядит так… беззаботно. И сломанную детскую заколку в виде бабочки. Дешёвая пластмассовая, какая бывает в «Детском мире».
Чей это портрет? И что делает эта детская вещь в кармане его безупречного костюма?
Глава 3
Злата
Сую фото и заколку в карман своих джинсов, чувствуя странное жжение на коже. Это будет моя маленькая тайна. Крошечный протест против его всевластия. Я же имею на это право, правда?
Заканчиваю с гардеробом. Откладываю ношенные костюмы отдельно, чтобы сдать в чистку.
Львов возвращается. Бегло проводит рукой по вешалкам, проверяя мою работу. Его лицо бесстрастно.
– Вы справились, хорошо. Теперь кухня. Полы нужно вымыть.
Я смотрю на него, не веря своим ушам.
– Полы? Но здесь же… весь этот мрамор…
– Вы видите здесь горничных? – его голос становится тихим и опасным. – Я купил ваше время. И ваши руки. В том числе и для мытья полов. Имеете что-то против?
Что-то во мне обрывается. Усталость, унижение, ярость – всё это поднимается комом в горле.
– Я не ваша рабыня, – говорю, и голос дрожит от ненависти. – Вы… вы тиран! Вы купили не меня, вы купили мой долг! И я его отработаю. Но не буду ползать перед вами на коленях!
Воздух застывает. Львов медленно поворачивается ко мне. Его глаза, до этого холодные, теперь пылают.
Он делает один шаг. Другой. И вот Виктор уже передо мной. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.
– Что ты сказала? – шипит и впервые обращается ко мне на «ты». Это звучит интимно и ужасающе.
Я отступаю, но Львов хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы жгут кожу. Страшно, божечки!
– Повтори. Назови меня тираном ещё раз. Давай, девочка.
Я молчу, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. Страх сковывает горло. Становится тяжело дышать.
– Ты думаешь, что гордая? – его голос низкий, обжигающий шёпот. – У тебя нет ничего. Ни денег, ни положения, ни даже права говорить со мной в таком тоне. Всё, что у тебя есть сейчас – это моё терпение. И оно на исходе.
Виктор отпускает меня так резко, что я едва удерживаю равновесие. Пошатываюсь, обнимаю себя руками.
– Гостиная. Мраморный пол. Вон там чулан, возьмешь ведро и тряпку. И да, Злата… ты будешь мыть его вручную. На коленях. Чтобы, наконец, поняла своё место.
Во мне всё замирает. Это уже не просто унижение. Это надругательство. Я не могу принять это… не могу!
– Я не буду, – выдыхаю.
– Будешь. Или твой долг увеличится ровно в два раза. Выбирай. Либо гордость, либо свобода. Когда-нибудь.
Я ненавижу его!
Ненавижу его больше, чем кого-либо в своей жизни. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
Молча иду в чулан и беру ведро и тряпку. Холодная вода, едкий запах моющего средства.
Я опускаюсь на колени. Каждый мускул в теле кричит от протеста.
Окунаю тряпку в воду и провожу по идеально гладкому холодному камню.
Львов наблюдает за мной, прислонившись к косяку двери со скрещенными на груди руками.
Ему нравится это.
Нравится видеть, как он ломает меня.
Тру пол, пока пальцы не начинают неметь от холода, а спина гореть огнём. Я чувствую его взгляд на себе.
Пристальный, неотрывный.
Мне кажется, я сойду с ума от этого унижения.
От осознания, что он видит меня вот такой сломленной, на коленях у его ног.
Проходят часы. Свет за окнами гаснет, зажигаются огни города. Я всё тру и тру, смывая с камня невидимую грязь и свои тихие злые слёзы, которые, наконец, прорываются и капают на мрамор.
Когда заканчиваю, я едва могу разогнуться.
Всё тело ноет.
Доползаю до угла гостиной, прислоняюсь спиной к холодной стене, прячу лицо в коленях и даю волю рыданиям.
Я так устала!
Никому не нужная, одинокая.
Так сильно ненавижу своего тюремщика.
Я не слышу, как кто-то приближается. Сначала чувствую лишь тёплое тяжёлое дыхание у своего колена. Потом грубоватую шерсть.
Поднимаю заплаканное лицо. Передо мной сидит Граф.
Пес кладет огромную голову на мои колени, а умные глаза смотрят без злобы. Просто… понимающе.
Он тихо поскуливает и тыкается мокрым носом в мою ладонь.
Я не могу сдержаться. Обнимаю массивную шею. Зарываюсь лицом в его шерсть и плачу. От боли, обиды, страха.
А пес сидит неподвижно, принимая моё горе, как будто это его работа.
Я не вижу, как из темноты коридора за нами наблюдает Виктор.
Стоит в тени, безмолвный, как его же пентхаус.
Не вижу, как его суровое, неумолимое лицо смягчается.
Как в его глазах исчезает гнев и появляется что-то другое… похожее на растерянность.
На сожаление.
Львов смотрит, как его грозный сторож, верный пёс, который никого не подпускает близко, утешает плачущую девчонку.
И олигарх стоит так несколько долгих минут, прежде чем бесшумно раствориться в темноте.
