Женщина несла в руках большое серое одеяло, а мужчина толкал перед собой кресло?каталку, колёса которой тихо поскрипывали по бетонному полу. Они тоже не смотрели на меня прямо. Скорее, скользили взглядом по стенам и полу, стараясь не задерживаться слишком долго на моём истощённом, грязном теле. Я видела отвращение в уголках их губ. Видела, как они морщатся от запаха. Видела брезгливость, которую они пытались скрыть за профессиональной маской.
Я хотела сказать что?то. Хотела спросить, кто эти люди, что им нужно и, самое важное, где, чёрт побери, Лео?
Но голос замер в горле комом пересохшего воздуха, не пробиваясь наружу. Я только смогла с трудом вдохнуть – глухо и сипло.
Женщина присела рядом со мной, а затем осторожно, но без всякого сочувствия на лице, набросила на мои плечи одеяло. Ткань казалась грубой и колючей, но для меня это было словно прикосновение чего?то живого, почти тёплого – первое за слишком долгое время. Я бессознательно прижала его к груди дрожащими пальцами, впиваясь в ткань, боясь, что они могут отобрать и его. Как отобрали всё остальное.
Они не говорили. Вообще. Всё происходило в полной тишине. Мужчина в белом наклонился ко мне, взял за плечи и легко поднял, усадив в кресло.
Очередное прокля?тое кресло.
Меня чуть покачнуло от резкого головокружения и слабости, тело свело болезненной судорогой, но я не издала ни звука – лишь судорожно вдохнула, обмякнув, как тряпичная кукла.
Женщина плотнее укрыла меня одеялом, заправляя края и пряча от посторонних взглядов, словно я была чем?то неприличным и оскорбительным для человеческого взора.
Колёса заскрипели снова, и мы медленно тронулись. Военные последовали за нами, сохраняя ту же отчуждённую дистанцию.
Я смотрела перед собой. Глаза едва воспринимали размытые, серые коридоры. Один был похож на другой. Бесконечная череда одинаковых стен, одинаковых дверей, одинаковых ламп на потолке. Лабиринт без выхода.
Но я смогла разглядеть свои ноги. Они были покрыты тонкой, болезненно?бледной кожей и просто свисали с кресла. Ступни, почти нечувствительные, безжизненно подрагивали от холода и слабости. Но даже этот дискомфорт казался уже не таким значительным по сравнению с тем, что я пережила в той комнате.
Я смотрела на такой же серый пол, тянувшийся бесконечно долго и однообразно, по которому меня везли неизвестно куда.
Люди, которые попадались на пути, были одеты в такие же белые халаты, как и те двое, что везли меня. При виде нас они замолкали на полуслове, прерывая разговоры, и прижимались к стенам, уступая дорогу. Некоторые отворачивались. Другие просто смотрели мимо.
В их лицах читалась привычка: они видели такое уже не раз. Видели людей, которых везли в креслах, укрытых одеялами. Видели истощённые тела, пустые глаза, сломленные души. Я была лишь очередным звеном в длинной цепи таких же, как я – сломанных, почти мёртвых.
Голова качнулась от слабости, и я закрыла глаза. Тело мягко покачивалось в кресле в такт движению колёс. Я плыла по тёмной реке без надежды на спасение, и течение несло меня туда, куда хотело.
Они свернули в один из коридоров, ничем не отличавшийся от предыдущего. Разве что воздух в нём был прохладнее, с отчётливым привкусом хлора и чего?то железного, как будто стены были недавно вымыты от крови.
Где?то вдалеке раздавался гул – может, генераторы. Может, вентиляция. Может, что?то похуже. Я не спрашивала. Я даже больше не думала. Просто сидела, позволяя креслу катиться, а людям везти меня, как деталь на конвейере.
В какой?то момент мы остановились. Я приоткрыла глаза и увидела перед собой массивную дверь. Не обычную, а лабораторную – как та, что я видела на двадцать пятом уровне Тэты. На ней не было ручек, только боковой считыватель и гладкая панель из матового стекла.
Женщина шагнула вперёд, приложила ладонь к панели. Свет под её рукой вспыхнул зелёным. Механизм внутри издал тихий щелчок, и дверь беззвучно разъехалась в стороны, открывая проход в ещё один ад.
Внутри было просторно, стерильно и тревожно пусто.
Комната – большая, квадратная, с белыми, ослепительно гладкими стенами. Возле них стояло множество стеллажей с аккуратно расставленными инструментами, контейнерами и шприцами. В углу я заметила блестящую раковину. Над ней – яркие лампы, отражающиеся в хроме. На стене – множество мониторов, которые пока молчали.
В центре комнаты стояло другое кресло. Не каталка, не больничная кровать. Скорее, нечто среднее между стоматологическим и допросным – с подлокотниками, ремнями и металлическими фиксаторами.
Меня вкатили внутрь, остановив в нескольких шагах от места для очередных пыток. Ноги заскользили по ледяному полу, когда мужчина в халате подхватил меня под локти и поднял. Тело обдало холодом после того, как одеяло стянули с плеч. Я задрожала, инстинктивно сжавшись, но руки держали меня крепко.
Женщина подошла ближе. В этот раз она держала в руках небольшой свёрток светло?голубой ткани. Она расправила его и втиснула мою руку в короткий рукав рубашки. Обойдя меня сзади, проделала то же самое с другой рукой, после чего сделала тугой узел на спине из свисавших по бокам завязок.
Меня усадили в кресло и начали застёгивать кожаные ремни. Сначала – запястья. Застёжки впивались в тонкую кожу, оставляя красные отметины. Потом – плечи, прижимая их к спинке. Затем – ремни на груди, сдавливая рёбра. На бёдрах, обездвиживая ноги. На лодыжках, фиксируя ступни. Последним был широкий ремень, проходящий через талию. Он сжал меня слишком туго, не давая вдохнуть полной грудью.
Я не могла пошевелиться и, почему?то, меня это не пугало. Наоборот, даже стало… спокойнее. Меня не могли уронить. Я уже была там, куда падала всё это время.
Женщина немного поправила мою рубашку, прикрыв оголившееся бедро. Но мне было плевать, кто и что мог увидеть. Я знала: они уже видели достаточно, держа меня совершенно голой в той зеркальной комнате, в полной темноте.
Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала холодность кресла. Оно было из металла – специально, чтобы напоминать: мне здесь не должно быть комфортно. На меня никто не смотрел. Никто не пытался заговорить. Всё было отточено, стерильно, словно в муляже реального мира.
Время текло странно. То ли минута, то ли вечность прошла, прежде чем я услышала мягкий шорох. Дверь открылась, и в комнату кто?то вошёл. Я едва смогла поднять голову, чтобы рассмотреть его.
Среднего роста. В тёмно?синем костюме с игольчатым выправленным силуэтом, приталенным пиджаком и идеально выглаженной рубашкой. Из?под воротника поблёскивала пуговица с флагом США – звёзды и полосы, символ страны, которой больше не существовало.
Он не спешил. Двигался с той грацией, которая говорила об уверенности, власти и абсолютном контроле. Его чёрные туфли мерно постукивали по полу, разрезая тишину, пока он не остановился передо мной, заняв всё поле зрения.
Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.
Улыбка – узкая, почти небрежная, но не без обаяния. Черты лица были чёткими, резкими, с аккуратно подстриженной сединой у висков и тёмными глазами – почти чёрными. Как у мутантов.
Только после этого я обратила своё притуплённое внимание на его кожу. Мертвенно?серая, с небольшими трещинами, словно высохшая глина… Мёртвая плоть, которая почему?то всё ещё двигалась, дышала, улыбалась.
Глаза невольно расширились от осознания. Ужас пробился сквозь оцепенение, ледяной волной прокатился по телу. Я попыталась дёрнуться, отшатнуться, но ремни держали слишком крепко.
– Мэдисон Миллер, – произнесло существо человеческим голосом и слегка наклонило голову, вглядываясь в мои глаза. Его голос был низким, с намёком на южный акцент и идеально поставленным тембром диктора. – Дочь мёртвых Сэма и Ноа Миллер. Родная племянница Остина Миллера. Внучка самого Гранта Миллера.
Он произносил имена медленно, смакуя каждое. Наслаждаясь моей реакцией.
– Удивительно, что ты попала на Эпсилон лишь спустя восемнадцать лет после катастрофы, а не за месяц до неё, как должна была, – он сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем нагнулся ближе. Настолько, что я почувствовала исходящий от него гнилостный запах.
Запах разложения. Смерти. Такой же, каким всегда воняли преты. Вот только он не был одним из них. Иначе уже давно впился бы в моё лицо, чтобы обглодать его до костей. Он был чем?то другим. Чем?то худшим.
– Слабость Маркуса Ардена, – он буквально выплюнул его имя в моё лицо. – Слабость Тео Аттвуда. И слабость ныне покойного Айкера Фреджайла.
Последнее имя он произнёс с особым удовольствием, наблюдая, как моё лицо искажается от боли.
Заметив моё замешательство, перемешавшееся с ужасом от его вида, он широко улыбнулся, оголяя свои неестественно белоснежные и ровные зубы.
– Меня зовут Дакстон Хаф.
Он выпрямился. Медленно, с театральной неторопливостью, растягивая каждое движение. Отступил на шаг назад, давая мне возможность снова рассмотреть его целиком.
Но я не хотела. Я не могла. Всё внутри отказывалось признавать его реальным. Это существо не должно было говорить человеческим голосом. Не должно было носить костюм, не должно было произносить имена моих родных. Имена Маркуса, Тео и Айкера. Не должно было знать, кем была я.
Но оно знало. Знало всё.
Он стоял передо мной как воплощённый кошмар – из глубин космоса, бункеров и власти, из гнили и политики, из давно стёртых новостных сводок.
Я молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не могла. Горло всё ещё горело от жажды и очередной истерики с громким криком, который сорвал голосовые связки. Язык был будто обложен пеплом, а голос… голос остался где?то в темноте, в той проклятой комнате. Я могла только смотреть в его бездушные, холодные глаза. В эти мимически безукоризненные черты, застывшие в образцовой маске благородства. Лицо мертвеца, который притворяется живым.
– Ты молчишь, – продолжил он, зайдя за кресло, будто осматривая меня с другого угла. Каждый шаг его туфель по плитке отзывался болезненным пульсом в висках. – Это хорошо. Это разумно. Значит, ты всё ещё соображаешь и не потеряла рассудок окончательно.
Он лениво обошёл меня по дуге, будто любовался статуей, прежде чем расколоть её огромной кувалдой. После чего остановился, снова впившись в меня тяжёлым взглядом.
Несколько мучительно затянутых секунд он беззастенчиво изучал каждую деталь, словно пытался увидеть не только моё поломанное тело, но и те крупицы, что остались от моей воли. А потом щёлкнул языком – громко и насмешливо, как бы ставя точку в собственном разочаровании.
– Я помню твоего отца, – сказал он спокойно, почти мягко. – Выделявшийся среди других военных армии США. Тот, чьё имя сразу же было занесено в особый список. Но почему?то он решил, что спастись в бункере – слишком просто для его мерзкой задницы, что предала корпорацию и свою страну. Твой дядя Остин такой же… неблагодарный вор.
Лицо Дакстона скривилось. Маска благородства треснула, обнажая отвращение под ней.
– Они оба считали, что могут безнаказанно уйти от судьбы. От корпорации. Всегда считали себя лучше других. Мы давно наблюдали за твоей семьёй, Мэдисон.
Он наклонился ближе, и я вновь почувствовала его дыхание на своём лице.
– Или как лучше мне называть тебя? Мэди? Или просто Мэд?
Он усмехнулся.
– Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично – с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.
Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.
– Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? – тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность – отвратительная пародия на заботу. – Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.
Он выпрямился, заложив руки за спину.
– Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего?то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть – всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.
Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.
– Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, – сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. – Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?
Он наклонил голову набок, изображая недоумение.
– Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.
Сердце больно рухнуло вниз.
Месяц.
Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.
Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.
Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.
Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.
Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда?то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где?то там, в безопасности Тэты?
Мысли метались в голове, не давая покоя.
Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.
– Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, – прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. – Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… – его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, – ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.
Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя?щим у стены.
– Мы провели исследование, – сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.
Теперь я стала паниковать.
Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.
– Среди тысяч, родившихся после катастрофы, – продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. – И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз – зеркало, другой – ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.
Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.
– Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.
Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.
– Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!
– Мне плевать, – хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. – Где мой брат?
– В безопасности, – почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. – Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь – основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.
Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:
– Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из?под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что?то лучшее.
Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев – две силы, которые до этого просто существовали где?то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.
– И вот теперь, – продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, – нам нужен кто?то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство. Маркусу – за то, что он решил когда?то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.
Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.
– Вот где ты пригодишься, Мэдисон.
Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.
– Это новая формула, – сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. – На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы – цивилизация, стоя?щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.
Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.
Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым – словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.
Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.
Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.
Но я не закричала.
