Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где?то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.
Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.
Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где?то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль – это вторжение. Чуждое. Хищное.
Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло – податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела…
Дыхание стало рваным. Казалось, я вот?вот потеряю сознание, но оно – как назло – держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.
Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.
Я попыталась что?то сказать. Хоть что?то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.
– Установите мониторинг, – спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. – Полный спектр: невроло?гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день – забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.
– А если начнётся реакция? – тихо спросила женщина, глядя на его спину.
– Тогда фиксируйте, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт – проведите вскрытие. Если обратится – утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.
Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.
Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я – не я.
Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики – на грудь, виски, запястья.
Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.
Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие?то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС – сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура – тридцать восемь и девять…
Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.
Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.
Наконец, один из них что?то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.
Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.
В комнате было тихо, но эта тишина не была пустой. Она звенела, давила на барабанные перепонки изнутри, набухала в черепе, заполняла собой каждый вдох. Я чувствовала, как жар, всё ещё пульсирующий в венах, медленно отступает, оставляя после себя холодное, липкое ощущение. Моё тело больше не принадлежало мне – оно стало чем?то чужим, оболочкой, в которой я оказалась заперта.
Я сделала вдох. Осторожный, почти символический – просто чтобы проверить, осталась я жива. Желудок тут же скрутило в узел, как будто организм пытался вытолкнуть что?то, но у него не выходило. Внутри всё сжималось, скручивалось, отказывалось работать правильно. Сердце билось медленно, с перебоями, и я чувствовала каждый его болезненный толчок – где-то глубоко за рёбрами, где кровь проталкивалась сквозь вены с большим усилием.
В голове гудело – не болью, не звоном, а каким?то странным шумом, словно изнутри черепа кто?то стучал пальцами, выстукивая ритм, которому я не могла найти название. Я пыталась сосредоточиться, но всё только ускользало прочь.
По телу прокатился озноб – не резкий и не лихорадочный, а медленный и ползучий. Он начинался где?то в основании позвоночника и расползался вверх – по спине, по плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в попытке ухватиться хоть за что?то реальное. Но реальность расплывалась.
Я не поняла, когда меня подхватили под руки. Не почувствовала, как усадили на кресло?каталку, накрыв тем же одеялом. Я просто вдруг оказалась в другом месте. Коридоры снова потянулись передо мной. Такие же серые и безликие. Только теперь я замечала детали: чуть громче стук шагов, чуть больше настороженных взглядов тех, кто попадался нам навстречу. Как будто на мне было что?то написано большими буквами.
Кресло остановили у двери. Она отличалась от лабораторной – массивная, с металлическими полосами по бокам и окошком наверху, затянутым мутным стеклом. Один из охранников нажал на кнопку на панели, и дверь открылась с тихим гудением, которое отозвалось во мне тошнотой. За ней – комната. Маленькая и пугающе простая.
Посреди бетонного пола стояла клетка – не фигуральная, не абстрактная, а самая настоящая. Квадратная, около двух метров в высоту, из толстых металлических прутьев, уходящих прямо в пол. Внутри – узкая кровать с металлическим каркасом и тонким матрасом без простыни. В углу – унитаз. И больше ничего: ни душа, ни раковины. Только сырость, холод и темнота.
Они докатили меня до самой двери клетки. Один из мужчин потянул за ригель, открыл дверцу и, не говоря ни слова, подхватил под руки и вытолкнул внутрь. Я споткнулась о край порога и упала на колени, больно ударившись ими о шершавый бетон. Одеяло съехало на пол, и я осталась в рубашке, которая лишь наполовину прикрывала моё тело. Металлическая дверь громко лязгнула за спиной, после чего я услышала автоматический щелчок замка.
Медленно, на дрожащих руках я поднялась с пола и, откашлявшись, снова осмотрелась. Комната казалась нереальной. Слишком простой и безликой, словно её вырезали из пространства и времени, оставив внутри только голый кричащий смысл: «Ты – заключённая».
Я попыталась дойти до кровати. Сделала один шаг, но ноги предательски подкосились. Колени с глухим звуком снова встретились с бетоном. Боль пронзила бедро, прострелила вверх по позвоночнику, но я даже не застонала. В горле было слишком сухо, чтобы выдавить хоть что?то, кроме сиплого дыхания.
Мышцы мне больше не принадлежали. Они гудели, дёргались, отказывались слушаться, как будто кто?то вёл по ним ток. Слишком слабый, чтобы убить, но слишком сильный, чтобы забыть о нём.
Тошнота подкатывала к горлу волнами – с каждой секундой, с каждым вдохом становясь всё сильнее и нестерпимее. Я не могла понять, было ли это простой слабостью после долгого времени без нормальной еды, воды и света, или это была реакция на ту дрянь, что ввели в мою кровь… Или сам факт осознания того, что внутри меня теперь было что?то другое. Не человеческое. То, от чего меня всю жизнь оберегали мои родители, Остин.
Я снова попробовала подняться, опираясь на край кровати. Пальцы соскользнули, но я успела ухватиться снова. Кожа на ладонях моментально вспотела, как после тяжёлой лихорадки. Я уцепилась за металлический каркас обеими руками, с трудом подтянула тело и кое?как забралась на койку. Не легла, а упала. Просто позволила себе рухнуть, как мешок костей, обтянутый бледной кожей.
Матрас был тонким, но, к моему слабому удивлению, не вонючим от пыли и времени. Я чувствовала каждую пружину под спиной, каждый изгиб жёсткой сетки, который впивался в позвоночник, оставляя болезненные отметины на коже. Голову начало мутить сильнее: перед глазами плавали пятна, растворяя мир в серой пелене, превращая его в размытое пятно без границ и форм.
Но хуже всего была тяжесть. Не просто усталость, а… гравитация где?то внутри меня. Я будто тонула в собственном теле – как если бы кто?то наполнил меня с головы до ног свинцом, налил в кости ртуть, а кости заменил на бетон. Даже моргнуть было тяжело: веки опускались, словно их тянули за тросы вниз – против моей воли и против моего желания остаться в сознании.
Я не заметила, как от бессилия глаза закрылись полностью, и я провалилась в полубессознательное состояние. Но я не спала. Это был не сон и не покой.
Это было нечто среднее между забытьём и мучением – как будто моё тело на несколько часов перестало быть моим, отданное во власть чему?то чужому и жадному, что копошилось и перестраивало меня изнутри. Времени не существовало. Снова. Но свет оставался включённым – неяркий, желтоватый; и даже после бесконечных дней в темноте он не давал ни покоя, ни надежды.
Иногда я ощущала, как пальцы судорожно дёргаются. Иногда – как по лицу и шее стекал холодный пот, не приносящий облегчения. Иногда мне казалось, что я слышала звук собственных хаотичных мыслей: обрывки слов, имён, старых воспоминаний, которые рассыпа?лись прежде, чем я успевала их поймать.
Тело продолжало болеть. Жар отошёл, но оставил за собой гул на кончиках пальцев.
Громкий щелчок.
Я вздрогнула. Мышцы дёрнулись, но не смогли скоординироваться – только скрючились в податливом конвульсивном движении. Что?то звякнуло – металл по металлу. Потом еле слышный скрип петель. Кто?то вошёл.
Я не сразу смогла открыть глаза и поднять голову. Веки не слушались, а шея затекла, но я сделала ещё одну попытку – медленную, дрожащую. Лицо скривилось от усилия. Шея, словно деревянная, не гнулась, а каждый миллиметр движения отзывался тупой болью в основании черепа. Казалось, что кожа на лице натянулась, как маска, застывшая в болезненном гриме.
Свет резал глаза, когда у меня получилось приоткрыть их. Нечёткая фигура стояла у двери моей клетки. Сначала просто силуэт, вертикальная тень на фоне тусклого освещения. Потом я смогла различить человеческие очертания.
Молодой, высокий парень с чёткой осанкой и массивными плечами. Я несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать на нём взгляд, стереть пелену с глаз. Светлые, слегка растрёпанные волосы, серо?голубые глаза, прямой нос, густые брови, очерченные губы.
В сердце что?то болезненно кольнуло.
От какого?то странного осознания. Но я никак не могла понять: что именно в нём заставило мою душу перевернуться с ног на голову?
Я моргнула ещё, ещё и ещё – чтобы убедиться, что не бредила, что он настоящий.
Он просто стоял и смотрел на меня, держа в руках поднос. Но смотрел не так, как это делали другие люди. Без презрения, без глупого ви?дения во мне какой?то угрозы.
Он аккуратно поставил поднос на пол и протолкнул его через прорезь у основания клетки. Я заметила перчатки на его руках – похожие на те, что приносили и забирали подносы в той… прокля?той зеркальной комнате.
Мой взгляд соскользнул вниз, на еду, но только на секунду: у меня не было сил даже сесть. И я снова посмотрела на него. Он не ушёл и всё ещё стоял у двери. И всё ещё смотрел на меня.
Я не отвела взгляд и хотела что?то сказать, но во мне не осталось никаких слов. Все они застряли где?то глубоко. Но он казался единственным живым пятном в этом выцветшем, протухшем от одиночества мире. Его лицо было молодым, но не детским. В нём не было жестокости, но и наивности я тоже не увидела.
Он наконец опустил глаза. Пальцы в перчатках сжались в кулак, и я снова их заметила. Руки в перчатках… Это он приносил мне еду в той комнате? И он же будет приносить её сюда? Или я просто пыталась найти смысл там, где его не было?
Я уже не верила в случайности. Здесь, как и на Альфе, всё было выверено, дозировано, рассчитано. Даже молчание.
Я вновь скользнула взглядом по его лицу, и, чёрт побери, оно не давало мне покоя. Что?то в нём жгло изнутри, царапало память. Как будто я уже видела его когда?то. Или кого?то, кого он напоминал. Но кого?
Мой мозг, перегруженный и сломленный, никак не мог вытянуть из памяти этот кусок. Он плавал где?то под ржавой водой, за пеленой слабости и голода, за болью и страхом, которые заполнили собой всё остальное.
– Тебе… надо поесть, – произнёс он почти беззвучно. – Без сил ты не справишься с…
Слова застряли в воздухе между нами – непрошенные, неловкие и слишком человечные для этого места.
В груди что?то дёрнулось. Не боль. Нет. Это было что?то другое – тёплое и неуместное. Почти обидное своей добротой. Особенно в этом месте, где любое проявление сострадания было как кровь на белой простыне: заметное, неправильное и опасное.
Я продолжала смотреть на него, будто он мог ответить на все вопросы, что разрывали меня изнутри. Но он снова молчал. Лишь тяжело смотрел в ответ, с какой?то странной решимостью во взгляде. Так не смотрят на подопытных. Так не смотрят на пустые оболочки или на разложившуюся мораль. Он смотрел на меня… как на человека.
– Спасибо, – прошептала я одними губами, сама не поняв, сказала ли это вслух или только в своей голове.
Он едва заметно кивнул и, молча развернувшись, направился к двери. Но за несколько шагов остановился и снова впился в меня взглядом.
– Я вернусь завтра. Поешь… хоть немного.
А потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв дверь. Тишина, оставшаяся после него, казалась оглушительно громкой.
Я уставилась на поднос: хлеб, что?то вроде похлёбки и бутылка с водой. Желудок болезненно сжался при виде еды.
Медленно, с гримасой боли, я сползла с кровати и подтянулась ближе к еде. Руки дрожали так сильно, что мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Просто замирать на месте и ждать, пока дрожь немного утихнет, пока лёгкие перестанут гореть от каждого вдоха.
Мир плыл, а пальцы колотились, как у старухи. Я не могла поверить, что это моё тело. Моё. Сломанное и прокажённое. Даже после того, как меня зажало между машин, я не чувствовала себя такой беспомощной и жалкой, как сейчас. Тогда была боль – острая, режущая, но я всё ещё была собой. Я всё ещё контролировала хоть что?то. Сейчас же моё тело будто стало чужим. От этих мыслей мне становилось невыносимо больно.
Когда я наконец добралась до подноса, первое, что сделала, – выпила воду. Просто смочила губы, затем язык. Медленно, чтобы не подавиться. Слюна потихоньку вернулась в рот, и я сделала ещё один глоток. Затем – несколько ложек похлёбки.
На удивление она была вкусной, хотя и не дотягивала до уровня еды на Тэте. Но всё же после безвкусной непонятной каши этот суп был для меня настоящим подарком – вкусовым взрывом. В нём были овощи – мягкие, разваренные, специи, соль. Что?то, что напоминало о том, что где?то за этими стенами моей клетки всё ещё существовал нормальный мир.
Я ела медленно, почти с благоговением, боясь спугнуть это странное, ускользающее чувство жизни, которое возвращалось ко мне с каждой ложкой. Густая похлёбка немного обжигала рот, и от этого губы начали по?настоящему чувствовать: трещины, соль, боль. Но я продолжала есть. И с каждой ложкой будто припаивала обратно отломанные куски себя – не как раньше, не ту Мэди, которой больше не было, но кого?то нового. Кого?то, кто всё ещё хочет дожить хотя бы до следующего утра. Ту, в которой зарождалось болезненное, жгучее чувство мести. Оно росло медленно, но неотвратимо – с каждым ударом сердца, с каждым вдохом.
Я доела почти всё, оставив только кусок хлеба. Не потому что больше не могла, а потому что так было правильно. Этот хлеб был моим маленьким актом контроля. Я решала, сколько мне нужно. Я. А не они.
Вернувшись на кровать, я не легла, а села, прислонившись спиной к прутьям. Металл был холодным, но в этом холоде было что?то настоящее, что?то простое и честное – в отличие от слов, уколов и голоса того существа, что называло себя Дакстон Хаф.
Я закрыла глаза, чувствуя, как еда медленно оседает в пустом желудке, успокаивает, возвращает часть забытого контроля над телом. Тошнота немного отступила, оставив после себя только тупую тяжесть. Даже сердце билось чуть ровнее.
В голове пульсировал всё тот же образ – лицо парня. Я видела не так уж много лиц за последнее время, но ни одно из них не вреза?лось в память так же сильно, как его. Что?то в его взгляде цепляло и не отпускало. И это была не жалость. Нет. Жалость к себе я никогда не выносила. И это был не страх. А что?то другое. Мне казалось, что слишком много времени я провела среди тех, кто смотрел на меня как на объект, чтобы не заметить, когда кто?то смотрит иначе.
В животе всё ещё сохранялось неприятное напряжение – не от оставшегося лёгкого чувства голода и даже не от постоянного чувства тревоги, которое въелось за эти дни так глубоко, что уже стало частью меня.
Завтра он вернётся. Он сказал это как… обещание.
И вдруг я поняла, что хотела дожить до завтра. Только ради этого. Чтобы проверить, вернётся ли он. Чтобы снова услышать его голос и понять, кого же он мне напоминал. Чтобы ещё раз увидеть в его глазах то, что я увидела сегодня. Ту искру человечности, которую я боялась потерять в себе.
Пусть это было нелепо. Пусть глупо. Плевать.
Но впервые за долгое, бесконечно долгое время я хотела, желала, чтобы следующий день наступил.
Глава 7
Тэта.
Маркус сидел ещё какое?то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей – всё это доносилось откуда?то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.
Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.
Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.
Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.
Ничего. Абсолютно ничего.
Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ – слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие?то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.
Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.
С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер – изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.
Мэдисон Миллер – дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.
«Найти. Уничтожить всю семью».
Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену – как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.
Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.
И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.
Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где?то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.
Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.
Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем?то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.
Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что?то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.
Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца – медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза – красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри – были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей. Его детей.
Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что?то ещё – страх признать вслух то, что они все уже понимали.
