Несколько человек отказались от участия по причинам, связанным со здоровьем, а довольно многие – потому, что не располагали необходимым для участия временем. Секретарь писателя-новеллиста Сола Беллоу написал: «Господин Беллоу сообщил мне, что сохранением творческого потенциала во второй половине жизни он отчасти обязан тому, что не позволяет себе играть роль объекта чужих исследований. В любом случае господин Беллоу будет отсутствовать на протяжении всего лета». Фотограф Ричард Аведон нацарапал записочку: «Извините, совсем нет времени!» Секретарь композитора Дьёрдя Лигети выразился следующим образом:
«Как творческий человек, он постоянно перегружен работой. Таким образом, причина, по которой Вы желаете изучить свойственные ему особенности творческого процесса, одновременно объясняет, почему он (к сожалению) не имеет времени на то, чтобы содействовать проведению данного исследования. Он хотел бы добавить, что не имеет возможности ответить на Ваше письмо лично, так как всецело погружен в окончание скрипичного концерта, премьера которого состоится осенью. Господин Лигети от всей души надеется на Ваше понимание.
Господин Лигети хотел бы добавить, что находит Ваш проект крайне любопытным и с интересом будет ждать его результатов».
Иногда отказ бывал обусловлен уверенностью в том, что изучение креативности представляет собой пустую трату времени. Поэт и прозаик Чеслав Милош написал: «Я скептически отношусь к исследованию творческого начала и не чувствую необходимости принимать участие в интервью на данную тему. У меня такое впечатление, что в основе всех дискуссий о „креативности“ лежит ошибка методологического характера». Прозаик Норман Мейлер ответил: «Прошу меня простить, но я никогда не соглашусь рассказывать о том, как я работаю. Тут я за принцип неопределенности Гейзенберга». Питер Друкер, эксперт в области менеджмента и профессор-ориенталист, прислал вежливый отказ в такой форме:
«Я глубоко польщен и благодарен Вам за Ваше любезное письмо от 14 февраля, поскольку многие годы с неизменным интересом слежу за Вашей деятельностью и немало почерпнул из Ваших трудов. Однако, дражайший профессор Чиксентмихайи, боюсь, что разочарую Вас, поскольку я не в состоянии ответить на Ваши вопросы. Меня называют творческим человеком, но я не знаю, что это значит… Просто усердно занимаюсь своим делом…
…Надеюсь, Вы не сочтете меня грубым или бесцеремонным, если я скажу, что одним из секретов продуктивности (в существование которой, в отличие от креативности, я верю) является наличие ОЧЕНЬ большой корзины для бумаг, в которую отправляются все приглашения, подобные Вашему, ибо мой опыт подсказывает, что этот секрет кроется в том, чтобы НЕ делать нечто на благо чужой работе, а уделять все время тому делу, которое предназначено каждому Господом, и делать его хорошо».
Доля согласившихся была разной в зависимости от области, в которой работали респонденты. Из ученых-естественников участвовать в проекте согласилось более половины, как бы ни был преклонен их возраст и как бы заняты они ни были. Художники, писатели и музыканты, напротив, чаще игнорировали наши письма или присылали отказ – в итоге участвовать в проекте согласилось менее трети из них. Интересно было бы знать, какими причинами объяснялось столь разное отношение к вопросу.
Мужчины и женщины соглашались на участие в исследовании одинаково часто, однако в связи с тем, что в определенных сферах известные своей креативностью женщины представлены мало, мы не сумели добиться равного соотношения полов в исследовании, хотя изначально стремились именно к этому. В итоге соотношение составило примерно семьдесят к тридцати в пользу мужчин.
При проведении психологических исследований обычно приходится следить за тем, чтобы изучаемые индивиды были типичными представителями рассматриваемой популяции – то есть в данном случае популяции творческих людей. Если подборка нерепрезентативна, полученные данные нельзя распространять на популяцию в целом. Однако в данном случае я даже не пытаюсь делать заключения общего характера, которые касались бы всех творческих людей. На самом деле я стремлюсь опровергнуть некоторые широко распространенные взгляды. В науке преимущество опровержения над доказательством заключается в том, что для опровержения общего вывода может быть достаточно всего одного примера, однако для получения положительного заключения может не хватить и всех примеров мира. Одного-единственного белого ворона уже достаточно, чтобы опровергнуть утверждение «все вороны имеют черный цвет». При этом я могу указать на миллионы черных воронов, однако этого будет мало, чтобы утверждать, будто эти птицы бывают только черного цвета. Вдруг где-нибудь да притаился один белый? Эта асимметрия фальсификации и доказательства верна даже для самых непреложных законов физики.
Для цели, которую я ставил перед собой, работая над этой книгой, стратегии опровержения[14 - Как нетрудно догадаться, в основу истории о белом вороне и его влиянии на научную эпистемологию легли доводы Карла Поппера, которые пусть и дискредитировали историю науки (хотя сам Поппер никогда к этому не стремился), но по сей день являются непревзойденной логической основой для нее же (Popper, 1959).] более чем достаточно. Собранная нами информация не доказывает, к примеру, что у всех творческих людей было счастливое детство, пусть даже все без исключения респонденты заявили, что их детство было безоблачным. Появится один человек с несчастным детством – и вся теория полетит в тартарары; точно так же один счастливый в детстве человек может опровергнуть противоположную гипотезу о том, что у творческих людей детство обязательно было несчастным. Таким образом, сравнительно скромные размеры и недостаточная репрезентативность выборки – не помеха для достоверных выводов на основании полученных данных.
Да, в общественных науках утверждения обычно нельзя назвать ни верными, ни неверными – они указывают лишь на статистический перевес доказательства одной гипотезы над доказательствами другой. Можно было бы сказать, что черных воронов настолько больше, чем белых, что числа говорят сами за себя. Таким образом, мы заявляем, что «большинство воронов черного цвета», и радуемся, что можем быть уверены хотя бы в этом. В книге я не стану вдаваться в статистические методы и сравнивать с их помощью полученные данные. На то есть несколько причин. Во-первых, мне достаточно возможности опровергнуть ряд глубоко укоренившихся предубеждений о креативности – тут мы прочно стоим на ногах. Во-вторых, характеристики нашей уникальной выборки уже являются нарушением большинства утверждений относительно того, как следует проводить максимально надежные статистические тесты. В-третьих, у нас нет настоящей контрольной группы для тестирования закономерностей, обнаруженных при исследовании респондентов из нашей выборки.
В абсолютном большинстве случаев интервью проводились в офисе или на дому у респондента. Велась видеозапись с последующей письменной расшифровкой. Как правило, интервью длилось около двух часов, хотя в нескольких случаях оно было короче, а в некоторых – сильно затягивалось. Однако в том, что касается информации о нашей выборке, интервью были лишь верхушкой айсберга. Большинство респондентов были авторами книг и статей; некоторые написали автобиографии или иные работы, которые мы могли изучить. На практике за каждым из наших респондентов тянулся такой солидный бумажный след, что на обработку его понадобилась бы не одна жизнь; и все эти материалы были крайне полезны нам для понимания каждого респондента и знакомства с его (или ее) жизнью.
В интервью входил ряд стандартных вопросов, которые мы пытались задавать каждому респонденту (список приведен в приложении Б). Порядок вопросов не был жестко определен, и формулировки тоже могли различаться; я стремился максимально приблизить интервью к обычной беседе. Конечно, оба метода имеют свои достоинства и недостатки, однако я счел, что, будучи принуждены отвечать на вопросы, выстроенные в жесткой последовательности, респонденты могут почувствовать неудовольствие, в результате чего продуктивность работы окажется под угрозой. Надеясь получить нестандартные и вдумчивые ответы, я позволил беседе развиваться вокруг интересовавших меня тем, вместо того чтобы втискивать вопросы и ответы в шаблон. Интервью дали мне множество материала и охватывали самые разные области – в значительной степени это заслуга прекрасно подготовленных студентов-старшекурсников, которые помогали мне в сборе данных.
Когда я начал работу над этой книгой, у меня буквально разбегались глаза. К моему вниманию взывали тысячи страниц, однако я мог справиться лишь с очень небольшой долей материалов. Выбор зачастую был болезненным – сколь чудесные примеры приходилось опускать или ужимать до предела! Интервью, из которых я привожу обширные цитаты, не обязательно принадлежат самым знаменитым или даже самым креативным респондентам – нет, я отбирал те из них, что наиболее ясно иллюстрируют самые важные, на мой взгляд, теоретические вопросы. Выбирая, я ориентировался на собственный вкус, однако уверен, что точно изложил позицию каждого из респондентов и общий итог, полученный от изучения группы в целом.
Несмотря на то что в некоторых случаях из ответов респондентов в книгу не попало ни одной цитаты, все сказанное ими учтено в обобщениях, которые я время от времени привожу в виде текста или цифр. Надеюсь, что либо я, либо мои студенты, а может быть, и другие ученые рано или поздно восстановят те части материала, которые я был вынужден опустить во имя краткости.
СЛИШКОМ ХОРОШО, ЧТОБЫ БЫТЬ ПРАВДОЙ?
Полученные в ходе интервью картина креативности и образ жизнерадостной и позитивной творческой личности шли вразрез с традиционным представлением о креативном человеке. Я не склонен считать, что люди, рассказавшие мне свои истории, стремились себя приукрасить, и принимаю услышанное как наглядно валидное, если только оно не противоречит другим имеющимся фактам или другим утверждениям, сделанным тем же человеком[15 - Готовность верить сказанному респондентами – разумеется, не без определенного и обязательного для ученого-исследователя скептицизма – это мое собственное предубеждение, под влиянием которого я нахожусь при интерпретации данных. Слово «предубеждение», обычно имеющее пейоративную коннотацию, здесь используется в значении, предложенном философом Юргеном Хабермасом, утверждавшим, что ни один человек на свете не может быть свободен от предубеждений. Однако если мы не станем чураться рассуждения, то сможем до некоторой степени преодолеть предвзятость, следующую из наших предубеждений (Habermas, 1970; Robinson, 1988).В Викторианскую эпоху, характеризовавшуюся пышным расцветом оптимизма, было широко распространено мнение – или предубеждение – о том, что человек если и не совершенен, то по крайней мере уже далеко продвинулся на пути к совершенству. Напротив, такие влиятельные мыслители и критики, как Маркс и Фрейд, доказывали, что человек исполнен эгоистических и иррациональных побуждений и склонен к отрицанию. Этот взгляд получил широкое распространение и был отточен социобиологией, бихевиоризмом и прочими «измами». Правдоподобия подобным теориям прибавила их пессимистичность, вполне уместная в столетие бессмысленного зла, войн и борьбы идеологий. Предубеждение, под влияние которого подпала наша культура, сегодня развернулось на 180 градусов и внушает нам, что человек всегда находится в поисках выгоды, не отличается рациональностью и не заслуживает доверия.Сам я считаю, что ни одна из этих позиций не является полезной. Чтобы примирить противоположности, мы должны признать, что наше поведение в значительной степени зависит от древних генетических инструкций, формировавшихся в целях самозащиты и самовоспроизведения, а также от более новых культурных инструкций, которые мы послушно усваиваем из окружающей нас культуры. В то же время нельзя отрицать, что появляющиеся со временем новые мемы или идеи – например, концепция гуманности, демократии, ненасильственного поведения – могут ставить (и ставят) перед нами новые цели. Я придерживаюсь того предубеждения, что свойственная человеку сравнительная гибкость и способность к адаптации – она же креативность – помогает нам избегать общепринятого на данный момент редукционистского и пессимистического объяснения человеческого поведения и питать надежду на развитие и совершенствование человечества.].
Однако за последнюю сотню лет немало специалистов посвятили себя тому, чтобы изучить общество и вскрыть все то лицемерие, самообман и личную заинтересованность, которые лежали в основе некоторых человеческих привычек и вплоть до конца XIX века не привлекали внимания ученых-исследователей. Да, такие поэты, как Данте или Чосер, безусловно, очень хорошо знали изъяны человеческой натуры. Но лишь после того, как Фрейд рассказал о возможности подавления, Маркс заявил о силе неискренности, а социобиологи продемонстрировали, что поступки человека являются следствием избирательного давления, у нас появился системный взгляд, объясняющий, почему, говоря о себе, мы так часто вводим слушателя в заблуждение.
К сожалению, подаренная нам Фрейдом и прочими великими мыслителями способность понимать подобные вещи до некоторой степени подпорчена тем, что их идеи стали применять в отношении всех без разбора аспектов человеческого поведения. В итоге, говоря словами философа Ханны Арендт, наша наука рискует опуститься до уровня «кушеточного бизнеса», в основе которого будет лежать не реальный факт, а идеология[16 - Обсуждается Ханной Арендт (Hannah Arendt, 1956) в работе, содержащей много других мудрых наблюдений.]. Даже самый зеленый новичок, изучающий человеческую природу, выучивается не доверять внешнему впечатлению – и это не разумная, методически обоснованная предосторожность, характерная для истинного ученого, а слепая вера в догму, требующую не доверять тому, что видишь. Могу себе представить, как некоторые мои ученые коллеги отнеслись бы к словам, сказанным одним из респондентов: «Я сорок четыре года замужем за мужчиной, которого люблю без памяти. Он занимается физикой. У нас четверо детей, все – кандидаты наук и счастливые люди».
Вероятно, коллеги иронично улыбнулись бы, усмотрев в этих словах попытку говорящего отрицать неудачный брак. Кто-то, быть может, решил бы, что респондент пытается произвести впечатление. Еще кто-то мог бы подумать, что оптимистичное описание – всего лишь нарративное явление, возникшее по ходу интервью, не потому, что все сказанное – правда, а потому, что рассказчик просто следует логике и правде разговора. Или, может быть, это все – выражение буржуазной идеологии, в рамках которой научная степень и комфортное существование на уровне среднего класса считаются синонимами счастья.
Но что, если у нас есть объективные свидетельства, подтверждающие, что эта женщина сорок четыре года состоит в браке и, несмотря на загруженность работой и положение ведущего ученого, вырастила четверых детей, которые сами сделали карьеру в непростой области, и что она действительно проводит большую часть свободного времени дома с мужем или в путешествиях с ним же? Вдруг мы увидим, что ее дети и впрямь довольны жизнью, часто приезжают к матери и постоянно общаются с родителями? Не придется ли нам пусть неохотно, но все же признать, что смысл сказанного куда ближе к тому, что подразумевал рассказчик, нежели к альтернативным вариантам, которые я приписал воображаемым критикам?
Позвольте мне привести отрывок из другого интервью, также являющего собой пример характерного для подобных рассказов оптимизма. Говорит скульптор Нина Холтон, супруга известного (и тоже креативного) ученого.
«Мне нравится выражение „душа поет“, и я довольно часто так и говорю. У нас в Кейпе дом, вокруг него растет высокая трава, и я на нее смотрю и говорю: „Это поющая трава, она поет“. Понимаете, у меня есть такая потребность, мне нужна радость. Воплощение радости. Я это чувствую. Думаю, я рада, что живу, рада, что есть мужчина, которого я люблю, рада, что у меня такая прекрасная жизнь, а когда я работаю над какой-нибудь вещью, у меня порой поет душа. Я надеюсь, что это чувство есть у всех. Я рада, что мне досталась такая поющая душа.
Я чувствую, что моя работа для меня важна, она приносит мне огромное удовлетворение. Еще я всегда могу обсудить какой-нибудь вопрос с мужем, у нас с ним очень близкие отношения – ну, допустим, он работает над чем-то и у него возникает идея, а потом мы возвращаемся домой и рассказываем каждый про свой день, чем занимались. Не всегда, но часто. Мы очень близки. Ему очень интересно, чем я занимаюсь, так что он довольно сильно погружен в мой мир. Он фотографирует мои работы, и ему все это очень, очень интересно. С ним можно говорить о чем угодно. У меня нет такого чувства, будто я работаю в темноте. Я всегда могу прийти к мужу, и он мне что-нибудь посоветует. Я не всегда пользуюсь его советами, но он советует все равно. С ним моя жизнь становится богаче. Да, богаче».
И вот опять циник может решить, что, допустим, для делающих карьеру супругов неплохо бы, конечно, с удовольствием проводить время вместе и сохранять при этом творческий настрой, но всем ведь прекрасно известно, что для того, чтобы достичь чего-то нового и важного, особенно в искусстве, нужно голодать, страдать и полностью разочароваться в жизни! А значит, такая жизнь, как в примере, либо достается очень немногим творческим людям, либо заслуживает скептического отношения, даже если все указывает на то, что рассказчик говорил правду.
Я не хочу сказать, что все творческие люди поголовно богаты и счастливы. В ходе интервью не раз заходила речь о семейных проблемах, профессиональной ревности, неутоленных амбициях. Более того, не исключено, что я был предвзят, составляя выборку респондентов. Одно то, что я выбирал людей старше шестидесяти лет, означает, что за кадром остались те, кто жил более рискованной жизнью и потому умер в более молодом возрасте. Быть может, кандидаты, которых мы пригласили в программу, но от которых не получили ответа или получили отказ, совсем не так довольны жизнью и не слишком удачно устроились по сравнению с давшими свое согласие респондентами. Два-три человека, поначалу согласившихся на интервью, были так подавлены и не уверены в себе, что, уже назначив день встречи, извинились и попросили об отмене. Таким образом, те, кто все-таки дал интервью, могли исказить картину за счет своего крепкого физического здоровья и психологического благополучия.
Однако после нескольких лет, в течение которых я постоянно кого-то слушал и что-то читал, я пришел к выводу, что общепринятый стереотип несчастного гения в значительной степени является мифом, который был создан идеологией романтизма и поддерживался за счет отдельных и – надеюсь – нетипичных исторических периодов. Иными словами, если Достоевский и Толстой и демонстрировали несколько более сильное отклонение от нормы, то не столько в силу их творческой деятельности, сколько из-за личных переживаний, вызванных нездоровыми условиями существования российского общества, которое близилось к коллапсу. Если среди американских поэтов и драматургов много тех, кто совершил самоубийство или скончался вследствие пристрастия к наркотикам и алкоголю, повинно в этом не их творческое начало, а мир искусства, который много обещал, мало дал и в конце концов повернул дело так, что девять из десяти творческих людей остались в тени, а то и вовсе были выброшены вон.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=73116238&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
notes
Notes
1
Эта книга во многих отношениях является продолжением двух предыдущих – «Поток: Психология оптимального переживания», посвященной условиям, в которых жизнь становится осмысленным и захватывающим занятием, и «Эволюция личности», в которой речь идет о воздействии эволюции на жизнь и жизненный опыт человека. В настоящей работе я описываю и интерпретирую жизнь ряда выдающихся личностей, которые сумели сделать состояние потока перманентной составляющей своей жизни и в то же время способствовали развитию культуры.
Кроме того, эту книгу можно отнести и к современной литературе по креативности. Я хотел бы отметить ряд работ моих коллег, труды которых повлияли на меня и создали контекст для данной книги; к тому же я намереваюсь кратко обрисовать последние веяния в области исследований креативности. Должен особо отметить, что это будет не обзор всех бесчисленных книг на данную тему, а лишь знакомство с активно работающими учеными и научными центрами, которые так или иначе повлияли на формирование моих взглядов на предмет исследования.
Чтобы выстроить у себя – и, надеюсь, у читателя – в сознании четкую картину, начну с создания ментальной карты точек, где в настоящее время ведется активная работа по исследованию креативности. Отсчет начнем с северо-западной части Соединенных Штатов, затем переместимся на юг, восток и север, а после этого перейдем к исследовательским центрам за пределами США.
Я начну этот список с Дина Кейта Симонтона из Калифорнийского университета (Дэвис). Вот уже несколько десятков лет Симонтон изучает креативность с историометрической позиции. Он активнее всех прочих ученых пишет о количественных тенденциях, которые обнаруживают корреляцию с творческими достижениями (например, Simonton, 1984, 1990а).
Часть ранних исследований личности творческих людей – в основном архитекторов и людей искусства – была проведена в Калифорнийском университете (Беркли) Д. У. Маккинноном и его студентами. Работу в этом же направлении продолжил Фрэнк Бэррон, а за ним – Дэвид Гаррингтон в Калифорнийском университете (Санта-Круз) (MacKinnon, 1962; Barron, 1969; Harrington, 1990).
Роберт Альберт и Марк Рунко из Клермон-колледжа (Южная Калифорния) ведут лонгитюдные исследования студентов, которые, предположительно, отличаются креативностью. Рунко, кроме того, является редактором-основателем издания Creativity Research Journal – одного из двух журналов, выпускаемых в данной области (Albert, 1983; Runco, 1994).
Вера Джон-Стейнер из Университета Нью-Мексико проследила за развитием творческих идей, проанализировав записные книжки ученых, и вплотную занялась вопросами сотрудничества в группах, совершивших какие-либо прорывы (John-Steiner, 1985).
Переместимся западнее. Чикагский университет также имеет долгую историю исследования творческих способностей у школьников (Getzels and Jackson, 1962) и людей творческих профессий (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976), а в настоящее время ведет работу в ряде различных областей, о чем еще будет рассказано в данной книге.
В Университете штата Мичиган Роберт Рут-Бернстайн и его команда по-прежнему берут интервью у видных ученых, продолжая тем самым сбор данных, начатый Бернисом Эйдусоном в 1958 году (Eiduson, 1962; Root-Bernstein, 1989).
В Университете Карнеги – Меллона Герберт Саймон и его коллеги провели эксперимент с компьютерными программами, которые должны были воспроизводить процессы, идущие в мозгу при творческой деятельности и совершении открытий (Langley, Simon, Bradshaw and Sytkow, 1987; Simon, 1988).
Пол Торренс из Университета Джорджии добивается весьма высоких результатов в своей лаборатории по изучению детской креативности (Torrance, 1962, 1988). В Северной Каролине действует Центр творческого лидерства, использующий накопленный опыт для стимуляции творческого начала в коммерческих и иных организациях.
Говард Грубер из Колумбийского университета (Нью-Йорк) совместно с коллегами продолжает тщательный анализ творческой деятельности отдельных лиц на протяжении всей их жизни (Gruber, 1981; Gruber and Davis, 1988).
Еще севернее, в Буффало (Нью-Йорк), Центр исследования креативности финансирует исследования, обменивается информацией с коммерческими организациями и выпускает Journal of Creative Behaviour, второй из двух журналов в данной области (Isaksen, Dorval and Treffinger, 1994; Parnes, 1967).
Одним из наиболее видных и плодовитых теоретиков и исследователей в области когнитивных процессов (и креативности) человека является Роберт Дж. Стернберг (например, Sternberg, 1986, 1988).
Как нетрудно догадаться, огромное количество ученых, занятых исследованиями креативности, обитают в Бостоне. Первым, разумеется, следует упомянуть Говарда Гарднера из Гарварда – его длительная работа в данной области недавно увенчалась искуснейшим исследованием семи выдающихся умов нашего времени (Gardner, 1988, 1993). Дэвид Перкинс из «Проекта Зеро» длительное время исследовал когнитивные процессы, задействованные при креативном мышлении (Perkins, 1981; Weber and Perkins, 1992). В Гарварде же работает и Тереза Амабиле, активно изучавшая творческое начало в детях, а затем переключившаяся на исследование креативности в коммерческих и иных организациях (Amabile, 1983б, 1990). Затем – Дэвид Фельдман из Университета Тафтса, пионер изучения одаренности, разработавший концепцию сфер в исследованиях когнитивного развития (Фельдман, 1980, 1994).
И наконец, мы завершаем это воображаемое путешествие по Соединенным Штатам Университетом штата Мэн в Ороно, где психолог Колин Мартиндейл использует историографические методы при изучении пиков и спадов креативности в области изящных искусств; его работа аналогична той, которую ведет в Калифорнии Симонтон (Martindale, 1989, 1990).
Если говорить об исследователях за пределами Соединенных Штатов, я бесконечно рад возможности обмениваться идеями с Иштваном Магьяри-Беком из Будапешта, некоторое время утверждавшим, что нам требуется новая дисциплина под названием «креатология», создание которой позволит избежать ныне бытующего и зачастую узколобого и однобокого взгляда на вопрос (Magyari-Beck, 1988, 1994). Взгляды Фаусто Массимини из Миланского университета оказали глубокое влияние на мое понимание культурной эволюции (Massimini, 1993; Massimini, Csikszentmahalyi and Delle Fave, 1988), а также на взгляды по другим вопросам. Роберта Милгрэм из Израиля продолжает психометрическую традицию тестирования креативности, зачинателем которой является Торранс (Milgram, 1990).
Повторюсь: разумеется, все перечисленное – это не более чем верхушка айсберга; я упомянул лишь тех исследователей, кто ведет активную работу в данной области и с кем я знаком лично.
2
По разным оценкам, количество генов человека, совпадающих с генами шимпанзе, составляет от 94 до 99 процентов (Dozier, 1992, Diamond, 1992).
3
Люди отличались креативностью на протяжении всей истории человечества, однако редко это сознавали. Так, например, цивилизация Древнего Египта многие сотни лет опережала все прочие в искусствах и технике, однако господствовавшая в ней идеология делала основной упор на соблюдение традиции. В средневековой Европе было немало святых и философов, которые открывали людям новые аспекты в жизни и мышлении, однако приписывали свои открытия вновь осознанной божьей воле, а не собственному творческому началу. Согласно традиционному христианскому подходу, способность к творению – прерогатива одного только бога, человек же лишь плод творения, сам творить неспособный. Очень мало внимания до недавних пор уделяла креативности и психология. В 1950 году, став президентом Американской ассоциации психологов, Дж. П. Гилфорд посвятил свою инаугурационную лекцию важности изучения креативности в дополнение к интеллекту. По иронии судьбы Гилфорд занялся этой темой потому, что ее изучение финансировало Министерство обороны. Во время Второй мировой войны авиационное командование решило, что для отбора лучших пилотов, способных действовать нестандартно в экстренной ситуации, одних тестов на интеллект мало. Так и получилось, что военные в собственных интересах подтолкнули Гилфорда к исследованию оригинальности и гибкости, а это, в свою очередь, дало толчок изучению креативности на протяжении многих десятилетий (Feldman, 1994, с. 4–7).
4
Я начал изучать креативность в 1962 году, готовя докторскую диссертацию, посвященную творческим процессам в группе студентов, изучающих искусство. В результате было написано большое количество статей и книга «Творческий взгляд», посвященная новым концепциям и методам изучения креативности и особенно «распознаванию проблем» (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976). Системный взгляд на креативность я разработал значительно позже, уже в 1988 году, и с тех пор продолжал изучать эту тему при содействии моих студентов и коллег, в особенности Дэвида Фельдмана из Университета Тафтса и Говарда Гарднера из Гарварда (Csikszentmihalyi, 1988; Feldman, Csikszentmihalyi, and Gardner, 1994; Gardner, 1994).
5
Культурная эволюция. Для культурной эволюции креативность – это то же самое, что генетическая мутация в биологической эволюции. К этой идее я впервые пришел, читая эссе Дональда Кэмпбелла, посвященное эволюции знаний (Campbell, 1960). Впервые такой подход продемонстрировал Тейяр де Шарден в спекулятивном, но крайне занимательном труде «Феномен человека» (Teilhard, 1965). Концепция мема как культурного аналога тому, что в биологии называется геном, позаимствована мною из работы Ричарда Доукинса (1976). Эти вопросы подробно освещены в других моих работах (Csikzsentmihalyi, 1993, 1994).
6
В настоящее время разгорается спор об определении креативности – см. выпуск Creativity Research Journal за 1995 год. Темой дискуссии является вопрос о том, нуждается ли идея или продукт в социальном одобрении для того, чтобы считаться креативными, или же достаточно того, что обладатель идеи сам считает ее креативной. Это старый парадокс, который пытался разрешить почти полвека назад Морис Стайн (Stein, 1953), разделивший этот феномен на субъективную и объективную фазы. Однако за все это время вопрос так и не был разрешен окончательно, причем обе стороны приводят серьезные доводы в пользу своей правоты. Сам я предпочел бы рассматривать креативность как субъективный феномен, однако, к сожалению, никакого реального способа это сделать я не вижу. Как бы мы ни ценили личный инсайт и субъективное озарение, мы не можем отличить иллюзию от реальной креативной мысли, если не станем использовать какие-либо критерии – логики, красоты, полезности. А в тот момент, когда возникнет критерий, на сцену выйдет социальная или культурная оценка. Поэтому мне пришлось разработать систематический взгляд на креативность, в рамках которого творческий процесс оказывается вынесен за рамки сознания одного человека.
Я отдаю себе отчет в том, что такой подход идет вразрез с давно и прочно укоренившимися взглядами. Сегодня мы, безусловно, убеждены, что любой человек имеет право на креативность и что, если идея кажется вам интересной и свежей, ее следует считать креативной, даже если с вами никто не согласен. Да простит меня «дух времени», но я все-таки постараюсь объяснить, почему такой подход не слишком эффективен.
7
Многие психологи отмечают тот факт, что всякое намеренное действие требует внимания и что наша способность уделять чему-либо внимание ограниченна (например, Hasher and Zacks, 1979; Kahneman, 1973; Simon, 1969; Treisman and Gelade, 1980). Я считаю, что ограниченность внимания является одним из самых серьезных лимитирующих факторов, влияющих на человеческое поведение и объясняющих массу разнообразных феноменов, начиная с того, почему мы так стремимся к приобретению экономящих нам силы приспособлений, и заканчивая тем, почему мы обижаемся, если наши друзья уделяют нам мало внимания (Csikszentmihalyi, 1978, 1990; Csikszentmihalyi and Csikszentmihalyi, 1988).
8
Творческих людей зачастую считают странными. Среди перечисленных в ходе исследований черт, приписываемых творческим личностям, были такие, как импульсивность, нонконформизм, стремление устанавливать собственные правила, склонность к одиночеству и незнание своих пределов. Наименее типичными для творческой личности были названы такие черты, как практичность, зависимость от окружающих, ответственность, логичность, искренность (McKinnon, 1963; Sternberg, 1985; Westby and Dawson, 1995).
9
Два противоречивых набора указаний. Согласно господствующим до недавнего (35 лет назад) времени ведущим психологическим теориям в рамках бихевиоризма и психоанализа считалось, что человеческое поведение управляется исключительно дефицитными потребностями, например стремлением есть, заниматься сексом и т. д. В последние годы под влиянием таких «гуманистических» психологов, как Абрахам Маслоу и Карл Роджерс, более серьезно стали рассматриваться такие положительные мотивации, как самоуважение и самоактуализация (например, Maslow, 1971; Rogers, 1951). Интересно отметить, что этому переходу немало способствовали исследования лабораторных обезьян и крыс, которые, как выяснилось, равно охотно руководствуются такими мотивациями к выполнению задания, как возможность исследовать, испытывать новые ощущения и получать пищу. В результате этих исследований было выдвинуто предположение о существовании «исследовательской мотивации» и «потребности в компетентности», после чего «дефицитное» объяснение человеческого поведения изменилось (White, 1959). См. также: Csikszentmihalyi (1975, 1990, 1993).
10
Хорошее и краткое описание этой проблемы дал президент Стэнфордского университета Герхардт Каспер в речи, с которой он выступил на промышленном саммите Мирового экономического форума в Стэнфорде 18 сентября 1994 года. «Власти и промышленность все чаще озабочены поиском кратких путей передачи технологии, – сказал он, – вместо этого им следовало бы поддерживать оригинальные исследования первого уровня и инвестировать в сопутствующие образование и обучение… Если мы будем с готовностью принимать посредственность, то только к посредственности это и приведет».
