Долг. Огромный долг за поместье, который может уничтожить меня даже если меня оправдают в деле контрабанды. Отберут поместье и отправят на рудники выплачивать долг. Одно хуже другого.
Единственный шанс — деньги. И единственный легальный и возможный для меня способ их получить — возродить аптекарское дело отца Элис. Но как это сделать, если для этого нет даже ингредиентов? Срочность задачи сдавливает виски больнее мигрени.
Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатывающую панику. Рационально. Нужно мыслить рационально. Аптека отца Элис когда-то кормила семью. Он создавал лекарства, которые ценились даже в столице. Рецепты… рецепты должны быть. В лаборатории, в его кабинете. Но рецепты — это бумага. Нужны растения.
У меня нет денег, нет времени. Зато есть руки, голова и моя собственная, отчаянная решимость, потому что Элис особо тоже ничего не умела, кроме как вышивать и немного рисовать. У девочки было слабое здоровье. И отец, который знал фармацевтику в совершенстве, пытался поправить, как мог, но при этом не успел ничему обучить дочь.
У матери Элис с созданием лекарств было намного хуже, денег они приносили меньше, сил уходило больше, как и времени. больше. Сначала графиня находила в этом утешение после смерти мужа, а после брака с Краугом быстро сгорела, так и не передав умения дочери.
Вот и осталась Элис с отчимом, который благополучно профукал все, что было, оставил поместье в долгах, да еще и подставил девчонку, скинув на нее наверняка свои же грешки. Я видела его взгляды.
Мы все еще тащимся по крутому серпантину, хотя уже сгущаются сумерки, затапливающие картету. Мне становится все менее комфортно. Хочется надеяться, что мы доедем до того, как наступит настоящая темнота.
Я бросаю взгляд в окно. С одной стороны тянется серая, припорошенная снегом скала, а с другой сквозь мутную пелену доносится грохот беснующегося Стального моря.
Видимо, в какой-то момент я начинаю уже совсем нагло пялиться на своего конвоира, так что он не выдерживает и с насмешкой спрашивает:
— Любуетесь? Или думаете, успеете ли сбежать?
— Вообще-то я еду домой, шадхар, — возражаю я. — Да и… говорят, что от Когтя не сбежать.
— Врут, — Кайан перестает притворяться спящим. — Никто еще не рискнул попробовать.
Какой же он самонадеянный индюк! От этого его заявления мне даже пришла в голову мысль прямо сейчас выпрыгнуть из кареты. Правда вид отвесной скалы снаружи заставляет передумать.
— Значит, едете домой? — решает возобновить разговор Кайан. — Наверное, уже и не надеялись на это.
— Надежда, знаете ли, умирает последней. Иногда даже позже самого человека, — как-то слишком философски замечаю я.
— Даже когда подписывали признательные показания? — как-то чересчур хитро спрашивает шадхар.
— Я их не подписывала, — твердо отвечаю я, словно слайды пролистывая воспоминания Элис.
Чем больше времени проходит, тем проще мне управляться с чужими воспоминаниями. Они для меня как кадры фильма, который можно перематывать и выделять нужное. Лишь время от времени я ловлю в себе какие-то отголоски ее эмоций, и то очень тусклые.
— Я успел ознакомиться с материалами дела, неара Торн, — интонация Кайана меняется, в ней появляется тот самый лед, который я видела в его глазах. — Там были ваши подписи.
— Мне ли вам рассказывать, как подделываются подписи? Особенно подписи наивных юных неар? — саркастично отвечаю я. — Мне сказали, что если я признаюсь на суде, то меня могут и простить на первый раз.
— И… вы поверили? — ехидно хмыкает он. — Вы, неара Торн, или беззастенчивая лгунья. Или, что скорее, романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви и справедливости мира. Но, знаете, что я вам скажу, мир не добр. А благородные драконы давно продали свою душу. Ваш стержень, который вы хотите показать, — это всего лишь испуганное упрямство щенка, еще не понявшего, как больно его может пнуть нога того, кому он доверится.
Какого он высокого мнения обо мне. Заносчивый индюк.
— Учитывая, что вы сейчас везете меня домой, а не в подземелье, мой “щенячий стержень” помог мне выгадать время, — парирую я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды.
Со стороны Кайана доносится короткий, сухой звук, больше похожий на насмешку, чем на смех.
— Он значит, что ваше дело пока недостаточно скучно, чтобы его закрыть. Не более того. Не ищите в моих действиях симпатии, не обнадеживайте себе напрасно, — говорит Кайан, когда мы проезжаем через открытые ворота поместья. — Я убираю мусор. И пока не решил, кто здесь мусор — вы или те, кто вас подставил.
Экипаж останавливается, и Кайан вылезает первым, чтобы подать мне руку. Галантно, да. Если не брать в расчет все слова, так небрежно сказанные мне.
— Добро пожаловать в поместье Блан-на-Кар, — театрально делает приглашающий жест Кайан.
— Кажется, это я должна была вам сказать, — замечаю я, кутаясь в тонкое пальто, и кидаю взгляд на трехэтажный особняк Торнов.
В воспоминаниях Элис он выглядел намного лучше, как будто ее фантазия дорисовывала то, что хотела спрятать. А на самом деле даже в плотных сумерках заметно, что дому требуется качественный ремонт. Крыша местами явно протекает, штукатурка облупилась, плющ оплетает стены — что, возможно, даже хорошо, поможет держать тепло, — а из окон наверняка так сквозит, что прогреть дом практически нереально.
— Я осмотрю все вокруг, — бросает Кайан. — Идите в дом, неара Торн, и не пытайтесь сбежать. В ваших интересах вести себя хорошо. Я терпеть не могу, когда мои приказы не хотят слышать.
— Я и не собиралась, — бурчу я себе под нос. — Куда я от такого богатства…
Этот самоуверенный тип уходит куда-то налево, теряясь в сумраке, а я сначала хочу подняться на крыльцо к дому, но потом замечаю оранжерею, пристроенную с восточной части дома. И меня тянет именно туда.
Поддавшись интуиции, я обхожу дом по небольшой мощеной камнем дорожке, спускаюсь на несколько ступенек и оказываюсь перед огромных размеров строением из стекла и металла. Даже несмотря на то, что часть стекол выбиты, масштабность и любовь, с которой строили оранжерею, видны до сих пор.
Постройка не кажется массивной, она, наоборот, как будто парит над каменным основанием. Мне даже очень хочется представить, какой была оранжерея, когда была новой. К сожалению, память Элис мне не помогает, а жаль.
Я с надеждой иду к крыльцу: если там сохранилось хоть что-то, то это уже больше, чем ноль. С этого можно и нужно начать. Шахдар пусть думает, что ему хочется, а мне некогда притворяться белоручкой. Я никогда не боялась испачкать руки в земле.
Дверь легко поддается, видимо, отчим не считал, что тут хранится что-то важное, и не запирал. А, может, просто не от кого? Сама Элис не ходила в оранжерею.
Кто же занимался растениями? Возможно, приходящий садовник? Надо будет спросить у экономки. Если ее не уволил Крауг после того, как почти избавился от меня.
Я делаю шаг внутрь, спотыкаюсь, похоже, что-то задеваю, пытаясь удержаться на ногах, и только краем глаза успеваю заметить что-то летящее на меня сверху.
Глава 3
Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.
Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.
Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?
Он держит меня крепко, прижимая щекой к рубашке, сквозь которую чувствуется бешено колотящееся сердце. Вот горячий! На улице дубак, а он в мундире нараспашку.
Я кладу руки на его грудь, чтобы при первой же возможности отстраниться. Но… Господи, какой же он каменный! Под пальцами четко ощущается рельеф мышц. Это не надутые в спортзале бицепсы, это какая-то внутренняя, естественная мощь.
Кажется, все закончилось, я позволяю себе расслабиться, делаю вдох… и пропадаю.
Тот самый запах, что я почувствовала в зале суда. Только теперь ярче, еще острее, еще затягивающе... Дым, металл, хвоя.
Аромат окутывает, проникает прямо в мозг, вырубая логику напрочь. Мне хочется уткнуться носом в грудь Кайана и дышать, дышать этим запахом, пока не закружится голова.
Стоп! Это все минута слабости и испуга. Это просто несправедливо, что такой запах принадлежит заносчивому снобу, не видящему дальше своего носа.
Как вспомню, все, что он мне наговорил, начинаю молиться всем местным богам, чтобы не убить его, пока будем жить под одной крышей, и отталкиваю его.
Он выпускает меня из рук, издевательски заявляя:
— Еще немного, и я счел бы это флиртом, неара Торн. И это не в ваших интересах.
— О чем вы, шахдар? Это, кажется, ваши руки удерживали меня, — возражаю я.
— Я сделал это из корыстных соображений: у меня нет никакого желания заниматься сегодня отчетами, — усмехается Кайан. — Если вы решили убиться, неара, делайте это тихо и так, чтобы мне не пришлось писать объяснительные. Смерть подозреваемого до допроса — пятно на моей репутации.
Ну я же говорю: характер отвратительный!
Вокруг нас гаснет голубая пленка.
— Это был щит, — комментирует Кайан. — Мне не хотелось чинить одежду от порезов.
— Спасибо, — отвечаю я.
Ну в конце концов, он действительно спас меня, чего уж тут вредничать. Но этот тип, конечно, сразу же все портит.
— Я приказал вам идти в дом. Но по какой-то причине вы оказались тут. Прячете улики?
Делаю шаг назад, опять на что-то натыкаясь и едва не падая.
— Что вы, шахдар. Решила проверить, насколько тут не прибрано.
— Если вы под “не прибрано” имеете в виду гениальность инженерной конструкции, при которой одно неверное движение может привести к сломанной шее, то… пожалуй, тут весьма не прибрано, — иронизирует он и делает небрежный жест рукой.
В воздухе загорается несколько парящих огоньков... Внутри меня вдруг разжимается тугая, липкая пружина. Я ненавижу темноту. И то, что этот невыносимый шадхар так легко развеял ее, внезапно примиряет меня с его присутствием. Свет — это безопасность.
Картина открывается грустная. То, на что я неудачно оперлась, было какой-то гнилой палкой, которая поддерживала едва державшееся стекло крыши.
Я это понимаю, потому что таких тут еще несколько. Что ж… В гениальности того, кто это придумал, я теперь не сомневаюсь. Я даже рада, что Элис сюда не ходила: до суда бы она не дожила.
Кайан переводит взгляд с меня на конструкцию, потом наверх, на зияющую дыру в крыше, и тоже дает свою оценку:
— Потрясающе, — усмехается он. — Часть остекления, судя по всему, держалась исключительно на честном слове и вот этой палке. Гениальная архитектура. Дерни за веревочку — и похоронишь себя под осколками.
— Ну, кто же знал, что тут все держится на соплях и магии, — огрызаюсь я, отряхивая пальто, хотя на нем нет ни пылинки — спасибо его щиту.
— Магии тут как раз нет, — хмыкает он, осматривая балки. — Сплошная гниль и разруха. Не ходите сюда больше без меня. Если не хотите стать удобрением для этих… гербариев.
— Это тоже приказ? — язвительно спрашиваю я, но он не отвечает. Мол, сама додумай.
Оранжерея — зрелище, конечно, жалкое. Почти все растения выглядят так, будто пережили апокалипсис. Листья пожухли и обвисли, на почве иней. Сердце сжимается от жалости. Я, конечно, не садовод года, но видеть, как умирает живое, больно.
Моя уверенность в том, что у меня получится быстро восстановить аптеку осыпается осколками примерно как сама эта оранжерея. Я не все растения даже узнаю, но уже сейчас появляется цель: выходить и вырастить. А когда есть цель, жить становится легче.
— Ничего, дорогие, — я глажу растения по листочкам, как будто успокаивая. — Я позабочусь о вас. Мы с вами еще подружимся, да?
— Разговариваете с растениями? — подтрунивает Кайан.
— Они хотя бы не язвят, — отзываюсь я. — И не обзываются, как некоторые.
Кайан ненадолго замолкает, но я вижу, как поднимается уголок его рта — понял, в чей камень огород.
— Мне говорили, что вы упали в обморок, когда вам сказали про обвинение. Может, и правда соврали? А сейчас идите в дом. Я проверил, на территории никого. Это приказ.
Мы возвращаемся к особняку и высокому крыльцу. Кайан с легкостью открывает огромную массивную дверь с резным изображением терновой ветви, обвивающей склянку — вариация гербового изображения Торнов.
Дверь слегка скрипит и впускает нас в большое темное помещение, в которое мне удается заставить себя войти только после того, как шадхар так же освещает с помощью нескольких плавающих огоньков. Элис никогда не видела, как эфир используется напрямую — только через эфиролиты и связанные с ними артефакты. А мне вот почти сразу довелось.
Высокие потолки с массивными деревянными балками, одна большая двухъярусная люстра на цепях, широкая лестница, ведущая на второй этаж. Память Элис даже подсказывает, что пятая и восьмая ступеньки скрипят, если наступить ближе к перилам. Каменный пол даже на вид кажется ледяным, поэтому когда-то, когда не было больших финансовых проблем, его застилали ковром.
Крауг, похоже, и его продал.
Внутри холла тишина, от которой звенит в ушах. И холод. Кажется, в доме никого. Но почему? Элис точно помнит, что была экономка. И кухарка… Где все?
— Эй? — зову я. — Есть кто живой?
— Вы мне не доверяете? — хмыкает Кайан, оказываясь слишком близко за моей спиной и произнося на самое ухо, чтобы слова не разлетались эхом. — Я же сказал, что тут никого. Видимо, ваш отчим не собирался им платить после того, как вас приговорят.
Он, мне кажется, вообще не собирался сохранять поместье. Но не зря же есть присказка “не говори гоп, пока не перепрыгнешь”. Только вот для меня это не решает вопроса с экономкой. Я собиралась задать ей много вопросов, потому что сама Элис была слишком молода и наивна, чтобы на многое обращать внимание.
— Идемте на кухню, — говорю я, поворачивая к двери под лестницей. — Я жутко голодная.
— Только не говорите, что вы умеете готовить, — иронизирует Кайан.
— Ненавижу обманывать, — отзываюсь я.
Мои навыки действительно не выходят за рамки “что-то сварганить, чтобы не умереть с голоду”, но один из моих преподавателей говорил, что приготовить несъедобное из съедобного — это талант. И, к счастью, я им не обладаю.
Кухней оказывается просторное помещение, увешанное медными кастрюлями, с большим очагом и каменной плитой. Здесь пахнет застарелым жиром и пылью, но видно, что пользовались ей активно.
Пусто, чисто. Хотя и не так тоскливо, как в холле. И на первый взгляд запасов тоже никаких.
— М-да, — тяну я, обводя взглядом помещение. — Ужин при свечах отменяется за неимением ужина. И, возможно, свечей.
Шадхар издает смешок и по одному мановению пальцев зажигает очаг, как будто сразу же поднимая настроение.
Я подхожу к шкафу-леднику, работающему на эфиролите и дергаю ручку. Дверца не сразу, но со скрипом поддается. Но увиденное заставляет меня замереть: там на полке, что-то нагло жуя, сидит… енот. И очень неодобрительно на меня смотрит.
— Закрой — дует, — произносит он.
Глава 4
От шока я захлопываю дверцу и только потом осознаю ЧТО же я увидела. Точнее, кого.
Я ожидала увидеть на полках ледника что угодно: заиндевевшую пустоту, забытую головку сыра или в крайнем случае — дохлую мышь. Но енота?!
Когда первое осознание настигает меня, я снова открываю ледник и уже осознанно рассматриваю гостя.
Прямо на средней полке, среди магического инея, по-хозяйски расположился енот. Это было не просто животное, а настоящий пушистый бандит в отставке. Густая серо-пепельная шерсть такая плотная, что он кажется меховым шаром, а черный полосатый хвост, толщиной с хорошую краковскую колбасу, уютно обвивает упитанные бока.
