Путь в лабораторию снова идет через “территорию дракона” – кабинет отца Элис. День за окном постепенно переходит в стадию угасания, поэтому светильник на столе отца сейчас кажется невероятно ярким.
И пахнет в кабинете больше не застарелой пылью и отголосками химикатов, а горьковатой кислинкой от растений и… почти неуловимо ароматом шадхара, который, кажется, теперь въелся в мой мозг. Это небольшое изменение преображает кабинет. Он перестает быть бездушным.
Кайан сидит за столом отца, изучая стопку пожелтевших расписок и брезгливо перебирая их длинными пальцами, словно это грязные салфетки.
– У вас не вышло придумать плана побега через дымоход? – его голос звучит ровно, без явной насмешки, но с легкой вибрацией, от которой у меня по спине бегут мурашки. – Или вы соскучились по моему обществу, неара Торн?
– Вы слишком хорошего мнения о себе и слишком плохого – обо мне, – парирую я, подходя к столу, но останавливаясь на почтительном расстоянии. – Я оценивала масштабы своего бедствия. Судя по выражению вашего лица, вы тоже. Что там? Очередное подтверждение того, что мой отчим был не финансовым гением, а финансовой катастрофой?
Шадхар поднимает на меня взгляд. В льдисто-голубых глазах пронизывающий сканер: у него уже создано впечатление обо мне, точнее об Элис, но я каждый раз оставляю на нем трещину. Правильно: быть закостенело уверенным в чем-то мешает шире смотреть на вещи.
– Катастрофа… Интересное описание вы придумали всей ситуации, – он небрежно отбрасывает бумаги одну за одной. – Лошади, карты, снова карты. Знаете, что обычно делают люди, загнанные в угол, Элис?
Он впервые называет меня по имени, и это вызывает смешанные чувства, потому что звучит… более лично и опасно одновременно.
– Продают душу дьяволу? – предполагаю я, скрестив руки на груди. – Или открывают незаконные разломы в поисках халявного эфира?
Черт. В этом мире нет дьявола. Заметит ли шадхар мою оговорку? И вообще… Меня первый раз посещает мысль: а как тут относятся к душам из других миров? Было ли уже хоть когда-то такое?
– Они начинают искать, на кого все переложить, – выводит меня из внезапной задумчивости Кайан.
Но вопрос о том, заметил он “дьявола” в деталях или нет, отходит на задний план. У меня пересыхает во рту, потому что я догадываюсь, что это может подразумевать шадхар под этими словами.
– Ваш отчим не был владельцем поместья и лишь косвенно мог им распоряжаться, – произносит шадхар. – Но деньги-то должны быть обеспечены. Поэтому все расписки – с вашем именем в качестве поручителя. Ваш отчим заложил даже урожай будущего года, который еще не посажен.
– Не может быть… Элис… Я ничего не подписывала, – пытаюсь вернуть своему голосу уверенность. – Не совсем же я дура.
– Да вот… Слушаю вас, и кажется, что не совсем. А смотрю на документы, – он протягивает мне один из листов. – И начинаю сомневаться.
Прислушиваюсь к своим ощущениям, словно перебираю папки в картотеке, но ничего подобного не припоминаю. Элис ничего не подписывала. И это хорошо. Плохо, что теперь в этом убедить Кайана.
– Это подделка, шадхар, – увереннее говорю я. – Но специалист тут вы, поэтому вам это и доказывать. Если, конечно, вы хотите найти настоящего преступника.
Он чуть наклоняется вперед, вглядываясь в мои глаза, словно замечая, что там, внутри, вовсе не юная аристократка в беде.
– Знаете, что я выучил за свою жизнь? В отчаянии – люди способны на самые отвратительные поступки. На предательства, на преступления…
– Или на каторжный труд, – возражаю я, глядя ему прямо в лицо. – Вы видите долги и ищете мотив для преступления. А я вижу долги и понимаю, почему мать работала до изнеможения и что свело ее в могилу. Попробуйте, шадхар, возможно, это будет более эффективно.
Никто из нас не отводит взгляд. Воздух между нами словно густеет. Это не допрос, это дуэль. Он давит авторитетом, я – упрямством. И, кажется, мое упрямство его забавляет.
– У вас удивительная способность, – наконец произносит он тихо. – Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?
– Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.
Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.
– Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?
– В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?
Он качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.
– Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.
Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.
– Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? – язвлю я.
Но еще до того, как я успеваю договорить фразу, Кайан снова создает свои маленькие магические огоньки, и они влетают прямо перед нами.
Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.
Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы. Красиво.
Пока не приглядишься.
На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то его погромил или намеренно сломал – нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.
Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.
Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того, чтобы заменить, его концы связывали бечевкой. На одной из реторт – трещина, аккуратно заклеенная чем-то вроде смолы.
Мой отчим брезгливо сказал бы: “Баба, что с нее взять!” А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?
– Впечатляет, – одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. – Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.
Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.
– Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, – с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. – Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера – это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.
Я подковыриваю щепку, цепляю ее ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня – и в его глазах появляется уважение.
Пробегаюсь взглядом по полупустым пыльным полкам, по паутине в углах и затертым ручкам шкафов. Внутри там тоже все не лучше. Банки с выцветшими этикетками, жестяные коробочки с порошками. И даты на них, которые совсем не радуют.
– Вытяжка из раковины золотистого моллюска… Срок годности… – читаю я этикетку и тяжело вздыхаю. – Просрочено. Порошок сушеной гадюки… закончился. Спирт… ну, хоть спирт есть, хотя осадок странный.
Как мама Элис умудрялась делать качественный продукт вот на этом? Из того, что было?
– Удивительно, – голос Кайана звучит задумчиво. Он стоит у стола с реактивами. – Если верить отчетам, ваша мать делала сложные составы. Обезболивающие, заживляющие.
– И что не так? – настораживаюсь я.
В журнале это тоже записано, но что, если отчим и тут что-то мог “подкорректировать”.
– Что здесь нет ни стандартных стабилизаторов, ни катализаторов…
Я хмурюсь. В журнале про это не было ни слова.
– Голь на выдумки хитра, – усмехаюсь я. – Когда от результаты работы зависит жизнь твоя и близких людей, наверное, найдется выход.
– Или это просто талант, – Кайан задумчиво рассматривает пузырь из темно-коричневого стекла с притертой крышкой.
И в его интонации нет сарказма. Только задумчивое удивлени. Он так умеет?
Понятия не имею, с чего тут начать: чтобы хоть что-то приличное сделать, надо перебрать все, вымыть, починить. И мне одной рук на это не хватит. Бенджи? Нет, для него у меня есть другое, гораздо более важное задание. Марта? Посмотрим…
Я подхожу к перекошенному прессу, и на автомате тянусь у нему.
– Подзовите свой свет сюда, мне не видно, – прошу я, забывая о субординации.
Кайан хмыкает, но решает просто понаблюдать и делает жест, отчего все его огоньки зависают вокруг нас. Я нахожу на столе отвертку с расщепленной ручкой. Если ослабить контргайку, выровнять вал и затянуть снова…
Я высовываю от старания кончик языка, терплю противный прогорклый запах смазки, но не отступаю, даже когда кажется, что у меня ничего не получится. Шадхар кладет свою ладонь поверх моей и чуть-чуть нажимает. Металл скрипит, сопротивляясь, но потом с щелчком встает на место. Рычаг теперь ходит плавно.
Только вот я не спешу поднять взгляд – настолько неожиданной и смущающей показалась его помощь. И опять этот аромат.
– Вы не перестаете меня удивлять, неара Торн, – констатирует шадхар. – Нетипично для благородной леди. И слишком…
– Подозрительно? – заканчиваю за него я. – Почему это подозрительно для меня, но нормально для моей матери? Она же тут работала.
– Но вы починили то, что она не смогла, даже особенно не задумываясь о причинах проблемы, – возражает Кайан.
Журнал я ему пока не покажу. Сначала сама все изучу. И соотнесу с личным дневником.
В этот момент в углу лаборатории что-то хлопает, металлическая банка с грохотом падает, оттуда рассыпается труха от каких-то старых засушенных растений.
Мы с шадхаром оба вздрагиваем, оборачиваемся, и он тут же занимает боевую стойку.
На одной из верхних полок сидит Бродяга, рассеянно глядя на нас.
– Я умираю!
