– Я это уже слышал. До свидания или следующего письма.
В трубке послышались короткие гудки, затем я положил ее на место и снова развернулся к окну.
«Что произошло, милая?»
Я задавался этим вопросом так много раз, что сбился со счета; сколько раз просыпался утром от фантомного шума работающей кофемашины и бежал на кухню, чтобы встретить тишину и иллюзию аромата.
Прошла всего неделя и два дня, а кажется, что гораздо больше.
Дверь с грохотом распахнулась.
– Ты что, собрался меня игнорировать?
Медленно развернув кресло к столу, я уставился на его разъяренное лицо.
– Отец, я… – Он, разумеется, не позволил мне закончить.
– Это наш семейный бизнес, черт тебя дери, а ты из-за какой-то жалкой модельки решил похоронить его вместе с рухнувшим браком?
Он кричал не впервые. Но каждый раз теперь приплетал мою жену и мой брак.
– Это не твое дело.
– О, это очень даже мое дело. До тех пор, пока ты не вытащишь голову из задницы и не начнешь работать. Подпиши чертовы бумаги и вспомни наконец, что ты мужчина, а не…
Он посмотрел на меня почти с отвращением и вышел, так и не дав ответить. Хотя, какой в этом смысл?
Мой личный телефон издал короткий звук, и я тут же взял его в руки. Снял блок и зафиксировал место и время встречи с детективом.
Это будет наша первая встреча с момента, как он взялся за работу. Ведь обычно мы перекидываемся сообщениями.
Ответив ему, я открыл чат с Василисой. Все мои сообщения и исходящие были не прочитаны и неприняты ею. Но я все равно проверял каждый день в надежде, что серые галочки вдруг станут синими.
– Ничего? – удивлённо переспрашиваю мужчину напротив, словно от этого изменится его ответ.
Мы сидели в кафе, где каждый стол полностью уединён. Такое ощущение, да и по контингенту понятно, что ходят сюда исключительно деловые люди. Однако я был здесь впервые, и мне понравилась эта созданная конфиденциальность.
Детективом, которого порекомендовал отец, был мужчина сорока лет. В прошлом у него большой послужной список в полиции и прочих ведомствах, названия которых я не запоминал. Он работал эффективно – так говорили о нём. Поэтому я ждал результат.
Но его не было.
Словно моя жена просто исчезла. Нет, были зацепки. Но их проверили. И они вели в никуда. Её отец уже постарался. Я это понимал, но не принимал. Не хотел.
Я вытащил телефон и показал ему пост матери Василисы.
– Вот что она написала.
Он пробежался по экрану взглядом, чтобы понять, о чём речь, и снова посмотрел на меня.
– На подобное пойти из-за ссоры? Чушь собачья. И чушь то, что говорят в компании такси. Если она в него села, значит, что-то случилось в дороге. Если не села в проклятую машину, значит, что-то случилось там… на проклятом пустыре.
Я отгонял эти мысли как мог. Самые мрачные и гнусные. Потому что представить, что с моей любимой могло случиться страшное, я попросту… Я не хотел думать об этом. Словно, если лишь немного подумаю, допущу к реальности, то это станет правдой.
– Согласен. Завтра мои люди осмотрят там всё. Но вероятность найти…
– Мне не нужны вероятности, – перебил я его, не желая слушать эти отговорки. – Мне нужно найти мою жену.
Он понимающе кивает, затем ставит локти на стол и, растопырив их, соединяет кончики пальцев обеих рук. При этом смотрит на меня поверх этой «композиции». Я жду, что он скажет, а в голове всплывает воспоминание, как однажды Василиса показала видео танца пальцами. Кажется, оно называется «фингер-тат», а может, я неправильно запомнил. Она загорелась идеей научиться делать что-то подобное. Но, сходив на пробное занятие, сказала, что лучше будет просто смотреть видео и ходить на фотосессии.
«Оставлю это профессионалам. Зато они не умеют, как я, вставать в правильную и выигрышную позу перед камерой», – задорно рассмеявшись, она подскочила с кровати в одном атласном топе и шортах на высокой талии и начала позировать.
Каждый раз, когда она вытворяла что-то подобное, я наблюдал за ней и ощущал одно и то же чувство – восхищение и любовь к этой прекрасной девушке, которая стала моей женой.
А теперь я испытывал опустошение и растерянность, потому что её со мной не было рядом.
– Что, если она действительно просто решила развестись? – задаёт свой вопрос детектив. – Вы такой вариант не рассматривали?
– Нет, – отвечаю твёрдо.
– Нет? – переспрашивает удивлённо.
– Нет. Потому что… – Я выдохнул, так как следующие слова и нынешние дела шли вразрез с ними. Так могло показаться другим, кто не знал нас как одно целое. – Потому что мы любим друг друга. Подобный вариант не про нас.
– Вы хотели отобрать у неё то, что она тоже любила, – напоминает, вздёрнув бровь.
– Я помню, что сказал ей в машине. Мы ссорились порой. Она уходила ночевать к сестре или в родительский дом, чтобы ситуация не усугублялась. Мы оба очень импульсивные. Жена немного меньше, но… мы находили путь обратно, потому что никогда не уходили далеко.
В груди всё отчаянно ныло. Я не лгал. Мы не были идеальны в своих отношениях, да и не стремились к этому. Если мы ссорились, то красноречиво. И так же красноречиво любили.
– То, что вы нашли, – дело рук её отца. Он защищает Василису и не хочет, чтобы я её нашёл.
– Всё выглядит так, словно вы не просто поссорились на той дороге. Сбивать со следа ради того, чтобы развести дочь с мужем?
– Это именно то, о чём я вам толкую. Всё немного слишком.
– Ладно. Тогда не будем предполагать.
– Да, пожалуйста, – выдыхаю, и он продолжает задавать вопросы и рассказывать о дальнейших планах.
Когда он говорил о том, что и как планирует делать, я верил в то, что всё будет быстро. Иван Виссарионович тоже был уверен в своих силах.
Но прошла неделя. За ней ещё одна. Письма от адвоката стали короче и содержали лишь просьбу, без лишних слов. Я закидывал вопросами детектива, но получал один и тот же ответ. Каждый раз.
И так прошёл месяц.
Моя уверенность, убеждённость в том, что я совсем скоро её увижу, поговорю, попросту таяла на глазах.
Детектив следил за всеми членами семьи Василисы. Марина Робертовна занималась агентством и представила публике новую модель месяца. Ефим Сергеевич отдавался бизнесу. А Настя работала в педиатрии.
Они жили так, словно их ничего не беспокоило. Это шло вразрез с тем, что с Василисой могло что-то случиться.
Ничего не сходилось.
Ни один паззл.
Я нервничал. По-прежнему мало спал. Приезжал на тот пустырь несколько раз в неделю в надежде что-то найти.
Её не было нигде. Только в моей памяти и квартире, где оставались её вещи.
Порой я злился на Василису, а потом отпускало.
Её номер по-прежнему не обслуживался. Но я продолжал писать в наш чат сообщения в надежде, что она внезапно включит его и прочтёт мои мольбы. Услышит извинения за мою ревность в ту ночь.
Но пока что у меня только и было, что эти мысли и надежда. А потом ко мне на работу пришёл адвокат, представляющий Василису, и сказал, что нас с ней будут разводить через суд, раз я не пошёл на мировую. А я задумался: было ли это решение её или родителей?
Глава 8
Василиса
Месяц спустя
Войдя в кабинет моего психолога – Елизаветы Андреевны, я сразу же направилась к дивану, на который она, как я знала, предложит мне сесть, и опустила на столик, стоящий между мной и креслом, которое она займет, листок с рисунком.
Даже прикасаться к нему было мерзко. Поэтому я поморщилась от его вида на идеальной стеклянной поверхности и отвернулась к окну.
За окном… было красиво. Забавно видеть красоту, но мысленно представлять, как ее, например, пожирает огонь и от величественных елей и сосен алтайского леса не остается ничего. Лишь обугленные и скорчившиеся палки с острыми пиками, смотрящими в голубое небо.
Это происходит неосознанно. Я просто вижу красоту, а потом «паф» – и ее внезапно нет.
– Здравствуй, Василиса, – женщина поднялась из-за рабочего стола и, взяв свой блокнот, подошла к креслу. Села и провела листочком по столешнице, который заскрежетал и вызвал неприязнь, прежде чем взять его к себе на колени.
Она нравилась мне.
Не лезла в голову слишком глубоко, не заставляла и не делала вид, что она моя подруга или понимает все, что я пережила. Может, и понимает, но не в прямом смысле. Этого ей достаточно, чтобы сопереживать мне, давать понять, что она сожалеет. С ее-то опытом работы в десять лет. За первые пять минут моего нахождения в этом самом кабинете в первый раз она рассказала о себе «все». Все, что я должна была знать. А я молчала.
И все же она вела себя нормально. Однако я задавалась вопросом: видит ли она ту грязь, что покрывает мое тело и нутро? А может быть, делает вид, что не замечает? И того зловонного амбре, что я чувствую от себя постоянно.
У нас было четыре сеанса. Этот – пятый. И лишь в прошлую пятницу я смогла ей рассказать все. Абсолютно все: с момента, как меня ударили по голове, и как я очнулась, смотря на свою сестру. Сеанс длился дольше обычного на сорок минут. Она не торопила. А мне показалось, что я говорила всю ночь, минута в минуту, как и тот ужас, что длился со мной до рассвета.
Когда мы закончили и я смогла дышать, она попросила нарисовать на листочке «страх».
Эта просьба удивила. Я думала, что в норме – попросить изобразить «счастье», «надежду», «смех». Но никак не страх. И что самое парадоксальное – я с трудом справилась с этим заданием.
Прошедший мороз по коже заставил вынырнуть из мыслей. Я повернула к ней голову, поджав ноги и натянув объемную кофту на колени, опустив до самых стоп. Она смотрела на мой рисунок, затем подняла глаза на меня и прищурилась.
– Я могу ошибаться, но это…
– Грязь, – подсказала я ей, на что женщина кивнула и снова посмотрела на листок.
Через пятнадцать секунд он был отложен в сторону.
– Что ж, я должна сказать спасибо.
– За что?
– За то, что ты справилась с этой задачей.
– Разве?
– Неважно, как ты это сделала, что использовала: карандаши или ручку, и насколько это художественно…
– Я не художник. Совсем.
– Мне не нужно это. Здесь, – ее длинный палец указывал на рисунок, – факт того, что ты преодолела барьер.
Я с сомнением вглядывалась в ее лицо и воспринимала слова.
– Крохотный барьер для любого человека, не для тебя. Но он первый. Знаешь, сколько женщин справляются с этим заданием?
Я не задала ответный вопрос «Сколько?», но посмотрела достаточно вопросительно, чтобы она продолжила.
– Тридцать процентов. И эти тридцать процентов, когда-то сломленных, но сильных женщин, сейчас живут дальше.
В груди стянуло, а дыхание участилось. На глазах выступили слезы, и я была готова протестовать, но не стала.
Как она могла такое говорить?
Как могла сравнивать меня с ними? Я не они. Потому что я не сильная.
– Вы не помогаете своей ложью, – прошептала я, втянув шею в горловину кофты, оставив лишь глаза, смотрящие на нее с болью.
– Хорошо, что ложь не мой метод. Давай продолжим? – я слегка кивнула. – Ты не против немного поговорить и ответить на мои вопросы? – Снова движение головой, и она сразу же начала. – Нам нужно обсудить твои эмоции и ощущения, Василиса. Это важно. Когда ты рисовала, какими были твои ощущения?
– Словно… эти куски грязи отваливаются от меня. Хотелось пойти и помыться.
– И ты это сделала?
– Да.
– Это помогало почувствовать себя чище?
