– Не особенно. Она проникла под кожу.
– Полагаю, было трудно рисовать?
– Я мылась за эти дни около тридцати раз. Каждый из них – попытка продолжить.
Она кивнула и, не глядя в блокнот, что-то записала.
– Воспоминания были в моменты рисования?
– Да. Постоянно.
Я вытащила руку из длинного рукава и потянулась за водой, которая всегда стоит на тумбочке и столике, где бы я ни села во время очередной встречи.
Отвинтив крышку, я выпила почти половину, потому что боролась с отвращением и слезами.
– Василиса, какое это было время суток?
– Днем. До наступления вечера.
– Ночь ранит?
– Она… делает воспоминания слишком… слишком… – закончила я, не найдя слова.
– Я поняла. Значит, все эти пять дней ты пыталась рисовать? Сразу после нашей встречи?
– Начала на следующий день на рассвете.
– Хорошо. Я рада, что ты со мной откровенна и честна. И я благодарна тебе за это. Во время рисования, что ощущало твое тело?
– Как это?
– Мысли, – она указала на свой висок двумя пальцами, – с ними мы разобрались. А тело? Что оно испытывало?
– Было липким и… чесалось. Словно… – я стала нервно качать ногами под кофтой направо и налево, сжимать колени пальцами и смотреть то в окно, то на стены.
– Все в порядке, помнишь? Здесь ты в безопасности, – сказала она, и я кивнула. – Сосредоточься. Можешь отдохнуть. Походить.
– Нет. Просто… минуту, – я замолчала и опустила голову, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. – Оно было грязным, – проговорила я наконец, не пошевелившись. – Грязным и только. Болело… – не выдержав, я разрыдалась.
Следующие полчаса мы говорили и говорили. О рисунке, ощущениях и эмоциях, таких как злость и страх. Она называла это «проработкой эмоций». Я бы сказала – пытка.
Но я доверяла Елизавете Андреевне. И проживала каждую секунду в ее профессиональных руках, боясь, что без них и вовсе погибну.
***
– Василиса, у нас осталось полчаса до окончания встречи.
Я киваю, изрядно вымотанная.
Прошел месяц. Мои раны на теле зажили. Но это не значит, что я могу подойти и посмотреть на себя в зеркало. Если честно, я делаю это очень редко. Мне неважно, как я выгляжу. Точнее, мое лицо.
Главным для меня является кофта и штаны. Плотное белье, чтобы ни в коем случае не было видно мои формы. От одной мысли об этом я чувствую тошноту. Впрочем, это тоже становится чем-то нормальным за последние несколько дней, когда я пыталась сделать задание психолога и просыпалась с рассветом.
– Я хочу попробовать одну вещь, и если я увижу в этом прорыв, то мы посвятим этому в следующий раз весь сеанс.
– Ладно, – безразлично двигаю плечом, отвернувшись к окну.
Елизавета Андреевна встает. Куда-то уходит, возможно, взять книгу или еще чего, я не смотрю. Мне это неинтересно. Но когда она возвращается, то я обнаруживаю перед собой листок и ручку.
– Снова рисовать?
– Нет. Ты напишешь письмо.
– Что?
– Письмо на время.
Не понимая ничего, я не задаю вопросы. Я просто жду, когда она продолжит.
– Твои эмоции очень яркие. И я чувствую все, что ты мне говоришь, даже когда молчишь или плачешь. Но есть то, что не покажешь вот так, сидя перед кем-то. Нам нужно вытащить глубинные чувства наружу, Василиса.
– И что я должна делать?
Она с мягкой улыбкой, к которой я все еще не могу привыкнуть, пододвигает листок ближе ко мне и садится прямее.
– Ты напишешь письмо на время. Я засеку десять минут. И как только время начнет отсчет, ты начнешь писать каждое предложение с «Я…». Самые первые мысли. Все, что придет в голову. Самое важное, пойми – не нужно ничего менять, зачеркивать, раздумывать дольше одной секунды. Если ничего не идет на ум, то просто пиши через точку «Я.» и продолжай до тех пор, пока не появится очередная мысль.
Взяв ручку, я повертела ее в руке и с сомнением посмотрела на психолога.
– Все, что взбредет в голову?
– Все. Подойдет что угодно, честно. Важны первые мысли. Они будут нести максимальную значимость, чем то, что ты начнешь обдумывать и пытаться корректировать.
Мы снова столкнулись взглядом, и ее глаза словно стали глубже. Каждый раз, когда она смотрела на меня так, у меня было ощущение, что она касается руками моей мертвой души.
– Пиши все. Даже самое сокровенное, самое неважное или очень личное. Неправду или правду. Просто пиши и не останавливайся. Не думай о том, что там написано. И ты можешь со мной этим не делиться.
– Нет?
– Нет, Василиса. Здесь не место суждениям, оставим их на потом. Здесь важен момент выхода эмоций. Позволь им вырваться наружу.
Неуверенно кивнув, я склонилась над столом.
– А если устанет рука?
– Продолжай писать, – улыбнулась она понимающе и посмотрела на часы на своей руке. – Скажи, когда будешь готова.
Снова посмотрев на листок, я поняла, что белый цвет расплывается, увеличивается. А внутри все, наоборот, сжималось.
Что я буду писать? О чем?
Я и правда не понимала задания.
«Я…» – представила мысленно продолжение, но в голове внезапно все стало пусто. Руки затряслись, и в глазах защипало от слез.
Это должно быть просто.
Должно…
Сделав вдох, я кивнула самой себе, затем сказала: «Я готова».
– Хорошо. Давай начнем. Через три секунды.
«Раз», – произнесла мысленно и сжала ручку. «Два». «Три».
– Приступай, – прозвучало над головой и… моя рука дернулась.
Неуверенно я вывела первую букву «Я…» и продолжила, но уже быстро.
«Я не знаю. Я не. Я. Я. Я. Я грязная. Я грязная. Я грязная. Я. Я. Я. Я грязь. Я ничтожество. Я плохая. Я плохая. Я мерзкая. Я виновная. Я недостойная. Я нечистая. Я плохая. Я плохая. Я дрянь. Я. Я. Я. Я. Я жалкая. Я мерзкая. Я грязь. Я плохая…».
Мои глаза размывало от слез. Я сбилась со строчки и писала где попало, полосуя белый лист, марая его своей ущербностью и пропитывая болью.
«…Я устала. Я одинокая. Я устала. Я устала. Я устала. Я больше не хочу».
– Все. Все, Василиса. Ты справилась, – донесся до меня голос психолога.
К этому моменту я скатилась на пол и сидела у столика, обнажая свою боль.
Она забрала ручку из моей руки и, как всегда, осталась сидеть напротив, чтобы позволить осушить себя.
Взяв предложенные салфетки, я стала вытирать слезы, стыдливо пряча нос, откуда тоже капало. Но я осталась на полу, когда закончила, и снова подтянула ноги к груди.
Снова поднялась тошнота от этих переживаний. И все же я осталась на месте.
– Как ты себя чувствуешь?
Я привыкла говорить ей все, что бы там ни было внутри. Она знала это с моих слов. В этот раз я тоже говорила откровенно.
– Сломленной.
– Почему? С чем это связано?
– Так сильно давит в груди, что сложно дышать. Руки и ноги ватные. Будто не могу пошевелиться.
– А чувства?
– Растерянность. Потому что там много всего.
– Что ярче?
– Усталость.
Я посмотрела на листок и кивнула на него.
– Можете посмотреть. Я не против.
Она согласно кивнула в ответ и подтянула его к себе.
Пробежалась по строчкам бегло и опустила.
– Ты хочешь поговорить об этом сейчас или…
Внезапно изнутри поднялся поток, и я вскочила на ноги.
– Плохо?
Я кивнула, и она схватила из плотного пластика урну и протянула мне.
Меня рвало долго. За это время Елизавета Андреевна успела сходить за медсестрой. Принесла полотенце.
– Все в порядке, это нормально. Из-за стресса может быть что угодно.
Я вытирала лицо, стоя у раковины, когда обе женщины стояли недалеко от меня.
– Тошнит впервые? Может, мне попросить врача пересмотреть препараты и назначить что-то от этого?
– Третий день, – ответила я сдавленно, ощущая себя еще более грязной. Но внезапно заметила острый взгляд психолога.
– Третий? – спросила она странным тоном, который я у нее никогда не слышала.
– Да. Чаще всего ранним утром, так как я встаю на рассвете и без будильни… – я оборвала саму себя и остолбенела.
Воздух вырвался из меня со свистом, а глаза заволокло пеленой плотного тумана.
– О… боже… А-а-а… – закричала я, забившись в угол спиной. – Нет! Нет!
– Василиса, – ко мне подошла Елизавета Андреевна. – Успокойся, слышишь? Это может быть…
– Вытащите из меня это. Нет! А-а-а… Уберите. Я не хочу!
В небольшую ванную, где мы находились, ворвалась врач – Тамара Георгиевна с той же медсестрой.
– Я не хочу! Не хочу! – продолжила я умоляюще кричать, только бы они вынули из меня это. Только бы очистили от этой грязи.
Только бы…
Мой мир стал вращаться и медленно тускнеть.
