– А как ты можешь спасти Василия Васильевича, я нынче тебе поведаю. И то нелегко. Сама ведать должна, что бояре, яко коршуны, вьются надо мной, – говорил я.
Она кивнула – мелко, потому что не отрывала от меня взгляда, буквально впилась глазами.
Всё, что я скажу ей, будет теперь сделано.
– Ну так слушай!..
И я начал пространную речь. Говорил об угрозах русскому государству. О последствиях любой смуты. Находил отклик в глазах царевны. А после перешел уже непосредственно к предложению.
– Ты мне, Софья Алексеевна, как на духу поведай, иначе не сложится у нас с тобой разговор. Видишь ли, что России-матушке нынче потребны новшества? – спросил я царевну.
– Сдаётся, ведаешь ты мой ответ, – сказала Софья.
Действительно мудрая женщина. Прозорливая, можно сказать, уже меня прочитала. Но это и хорошо: кое-что обо мне поняла и теперь станет учитывать. Видит, что я явно не глуп, и что не клоуничаю, или в пустую присутственное место занимаю, а следствие веду. Пусть и не вполне по канонам законников.
– Так вот, царевна многомудрая, сделку хочу предложить тебе, – сказал я, наконец, переходя к сути дела.
Буду уж обрабатывать Софью Алексеевну и запахами, и словесными кружевами, и шантажом, и угрозами, и даже немного лестью… Право слово! Смекалистая, сильная женщина, заставившая меня изрядно проработать встречу. А ведь она сейчас в угол загнана. Если не полностью, то во многом именно от меня зависит то, будет ли она жить. И будут ли жить те, кто важен для её сердца.
– Ты не будешь у власти, царевна, но сможешь влиять на дела церковные. Как думаешь, если ты станешь настоятельницей, ну или столь почетной послушницей, кабы свою волю продвигать в Новодевичьем монастыре. Достанет ли у тебя силы, дабы противостоять патриарху? – ну вот, по сути, я и признался.
Конечно, Иоаким не должен знать, что я под него копаю. Если Софья попробует каким-то образом связаться с патриархом и ему о чём-то рассказать, то мне придётся рубить с плеча. Отдавать все документы, брать царевну под стражу, готовить ее к казни. Хотя это уже будет не моя работа. Не обучен нелёгкому ремеслу палача.
Придётся тогда открыто переть на патриарха. Да, используя тех же бояр, все эти письма, которые ещё у меня, по большей части. Я пойду на это сражение. Однако, прожив некоторое время и кое-что понимая, я хотел бы избегать открытых столкновений. Желаю избегать прямых лучей большой звезды, чтобы не сжечь себя. По возможности хотел бы найти тенёк, вентилятор, а лучше так и климат-контроль врубить на нужную мне температуру.
– С постригом али без в монастырь? – спросила Софья Алексеевна.
Я не мешал ей обдумывать предложение. И не уточнял, чего именно я хочу. С умным и расчётливым человеком сложно разговаривать лишь до того момента, пока не случился момент истины и не раскрылись карты. А когда это произошло, то что-то уточнять, размазывать… кхе… глину по стеклу уже и не нужно.
– Я бы предложил, кабы ты первые пять лет постриг не принимала. А там, коли всё сложится добром и ты уговор не нарушишь, то и постриг принимать не нужно будет…
– Петра жените, и он войдёт в полную силу, – конечно же, Софья догадалась, почему я говорил именно про пять лет.
Совершеннолетие в это время достигается в шестнадцать. Однако если подросток женится, то он тут же становится мужчиной, эмансипируется. Впрочем, в будущем оно похожим образом работает.
Я вот думаю: нужно ли женить Петра в пятнадцать лет? Как показывает его двойник из альтернативной реальности, поспешная женитьба для государя не принесла ничего, кроме проблем. Но об этом следует думать, анализируя характер Петра Алексеевича. Мало ли, и мне удастся несколько изменить Петра.
Но за пять лет я пойму, как ведёт себя Софья, угомонилась ли она или нет. А ещё можно будет чётко отслеживать, с кем она общается. Если там обнаружится какой-либо деятельный мужчина, способный провернуть аферу с очередным бунтом, то такового мужчину нужно убирать. Сибирь велика, работы найдется всем.
А ежели повторится дело – то саму Софью. Разве же кельи в монастыре не горят? Иногда и с теми, кто там живет.
– Что будет с Василием? – после очередной паузы спросила Софья Алексеевна.
Даже у сильного человека есть свои болевые точки. У очень умного их мало. Однако, если человек живёт, общается с другими людьми, вовсе этого не избежать.
Для Софьи Алексеевны болевая, а, может, и эрогенная точка – Василий Васильевич Голицын. И так уж совпало, что я хотел бы оставить этого человека при деле.
Однако царевне не стоит показывать, что я и сам заинтересован в благополучии и долголетии Голицына, чтобы этот человек работал для русской дипломатии. Было бы в России достаточно дипломатов, людей, которые способны договариваться и умеют провернуть даже немыслимые сделки… Разве ж я прощал бы Василию Васильевичу его злодеяния? Нет, ни в коем разе.
– Да, позабыл… – сделал я вид, что, действительно, забыл кое-что сказать. – Уж и не ведаю, как относиться к тому, что убили Петра и Ивана Толстых. И стоит ли говорить, кто это сделал?
Софья всё побелела, сжала руки в кулаки – не могла скрыть своего страха. Если бы дело касалось её, то наверняка сдержалась бы. А тут – её любимый под прицелом.
Конечно же, при штурме Кремля у меня были свои люди в каждой точке обороны. Не могу быть полностью в них уверен, но, по крайней мере, это люди из моего полка. Те, что провозглашали меня полковником.
Как топили в Москве-реке братьев Толстых, соглядатаев допрашивал Никанор. Эти показания у меня есть. А ещё эти свидетели получили дополнительно каждый по десять ефимок, чтобы поменьше болтали.
Не знают бедолаги, что в ближайшее время, в очень ближайшее, им уготовано весьма интересное место службы. Собираюсь послать их вместе с отрядом в триста стрельцов в Албазин. Конечно, на Дальнем Востоке они могут болтать всё что угодно. Пусть даже через год или два дойдут эти сплетни до Москвы – они уж никого не заинтересуют, да и предупредить пересуды можно.
– Я уж думала, что мы говорим добром с тобой, – прошипела Софья.
Ожгла меня взглядом из-под сведённых бровей – видела во мне угрозу. Я же не стал спорить, а лишь кивнул и продолжил:
– Так и есть, царевна. Те люди, кои видели Василия Васильевича на месте преступления, молчать станут. Вскоре и отправятся весьма далеко, в Сибирь. Но только в том случае, коли ты на сделку со мной пойдёшь, – сказал я.
Ну всё, теперь уже точно все угрозы и шантаж закончились – будем договариваться.
Глава 3
Москва. Кремль
18 мая 1682 год
И мы таки договорились.
План был таков: став настоятельницей Новодевичьего монастыря, Софья Алексеевна могла создать при обители сильную типографию. Что именно печатать, оговорить можно и после, да и сама Софья Алексеевна уже понимает, к чему я клоню.
Всё дело в том, что старик Иоаким никогда не даст провернуть хоть сколько-нибудь значимые реформы в России. Если только не загнать его основательно в угол.
И не только шантажом этого можно добиться. Софья Алексеевна может стать своего рода министром просвещения. Да, находясь при этом в монастыре. А что ж, разве монастырь – не колыбель знания и науки? Первоначально же она не может стать настоятельницей, так как не примет пострига.
Тут же и обучение. Детей и подростков набрать можно, и в Москве их достаточно. Кто сиротами стали, но больше тех, кто останется сейчас без отцов. Этот бунт еще аукнется социальными проблемами. Вот их можно частью и решить. Своего рода янычары, только отнюдь не обязательно, что выучившись сироты пойдут в армию. Нам нужна армия писарей, мелких чиновников. Без бюрократии не обойтись. Система держится на исполнителях и образованных людях. Воспитать же детей можно не просто лояльными людьми, а патриотами.
Ну и еще один пласт – это мануфактуры. Тут Софья заартачилась, мол не ей этим делом заниматься.
– И не нужно тебе, – отвечал я царевне. – Людишек можно найти. И монахини совладают с делом.
Так что будет пробовать. По крайней мере, пока именно так на словах. Но я же не собираюсь полностью теперь забыть о проекте, отдав все на откуп царевне. Нет, деятельно участвовать, направлять кого их ремесленников, или деятельных управленцев из мещан.
Ну разве тот, кто хоть немного знает эту женщину, станет сомневаться, что ей удастся и без назначений делать то, что захочет? Мне со своей стороны нужно только создать для этого удобную систему заключения царевны Софьи. Чтобы и свободы деятельности хватало, но и под колпаком находилась.
Я знал пример – протопоп Аввакум, пусть и не являясь церковным иерархом, способен был повести за собой толпы людей. И энергичная Софья Алексеевна сможет собрать вокруг себя прогрессивных священников. А там власть Петра усилится, и уже Софья не сможет интриговать, даже если и захочет.
Кстати! Нужно будет ещё узнать, на каком свете сейчас Феофан Прокопович. Вот уж кто в ином варианте истории был соратником Петра, при этом в рясе священника [ему сейчас лишь год отроду]. Да и вообще некоторую оппозицию Иоакиму могли бы составить Киевские священники.
И они своего рода зло. Но как противовес, чтобы патриарху было чем заняться, противостоя им, можно и поспособствовать прибытию в Москву некоторого количества священников из Киева.
Задумавшись об этом, я понял, что надо отпускать Софью Алексеевну. Та так она ничего и не съела из угощений, я наказал отнести ей их вслед. Потом же прошёл ещё разговор с Василием Васильевичем Голицыным.
– Понимаешь ли ты, князь, что кроме четвертования тебя ничего иного не ждёт… – когда вошёл Голицын, начал было я его стращать.
Однако он не обладал таким мощным характером, как царевна. Голицын был хитрым, изворотливым, великолепно образованным. Но всё-таки ему нужен кто-то, под чьею рукой бы он чувствовал себя защищённым. Это могла бы быть Софья Алексеевна.
Но теперь, в этой реальности…
– Коли всё сложится правильно, то буду думать, как лучше представить тебя государю. Так представить, чтоб он увидел в тебе мудрого и достойного своего подданного, – сказал я.
Едва узнав, что мы с Софьей Алексеевной пошли на некоторую сделку и что я не хочу более её смерти, Василий Голицын воспрял духом.
Я видел по искре в глазах – царевна небезразлична этому коту. И на этом, возможно, я ещё сыграю.
Я снова задумался: надо бы взять на себя вопросы охраны Софьи Алексеевны. И тогда именно я смогу решать, допустить ли Василия Голицына к царевне на посиделки или же не делать этого. Если сделать голубков обязанными мне своими страстными встречами, то и под контроль из возьму.
Таким образом можно дрессировать строптивых зверьков. Ведь даже коты поддаются дрессировке…
– Так… Сколь много серебра нужно? – решительно спрашивал, вырывая меня из этих мыслей, Василий Васильевич.
Хотелось ответить что-то вроде: «Много, Вася». Но подобной фамильярности я себе не допустил.
Понятно же, что я могу принимать решения, но и решения эти могут встретиться с такими препятствиями, что ни характером, ни даже силой не продвинуть. Поэтому нужно кого-нибудь подкупать. Кого именно – я знал.
Да, я уже причислил Афанасия Кирилловича Нарышкина, да и, почитай, всех Нарышкиных скопом, в ряды своих врагов. Но если для нужного дела мне предстоит договариваться с врагами, я сделаю это.
Упёртость и принципиальность нужны в каких-то делах, это факт. Но каждый дипломат, каждый переговорщик должен быть как тот уж, который выскальзывает из рук, а не как булыжник, который можно взять и швырнуть в сторону. Афанасий еще пожалеет, что решил меня убить. И пусть бы он успокоился и расслабился. Удар можно нанести, хоть бы и через год.
А еще, как я погляжу, он становится таким раздражителем для всех игроков, что они должны тратить свои ресурсы на сдерживание Афансия, как и других Нарышкиных.
Василий Васильевич – очень богатый человек. И для него потеря даже десяти тысяч ефимков – это не катастрофа. Тем более, когда на кону стоит его жизнь и его любовь. Пусть раскошеливается. Главное, сделать так, чтобы не подумали о взятке мне.
Голицына увели, и, смотря на закрывшуюся дверь опустевшего кабинета, я словно потерял стержень. Поплыл на стуле, на котором до этого гордо и с идеально ровной спиной сидел. Последние несколько часов мне приходилось терпеть боль и ряд других неприятных ощущений, которые болью не назовёшь, но мукой – вполне даже можно.
Дверь снова открылась, в комнату тут же зашла Анна.
– Вижу, соколик, яко тебе дурно, – участливо сказала Аннушка.
С трудом, но я, кивнув, поднялся. Анна сняла с меня кафтан. Сразу стало легче. И не думаю, что только оттого, что освободился от тяжёлой одежды. Это девушка на меня действовала волшебным образом.
Стало вдруг стыдно, что я лишь несколько часов назад поручил Никанору разузнать всё о том, какие у бояр или сильных дворянских родов есть девки на выданье. Женитьба – это тоже своего рода политика, но….
– А что ты знаешь про своих родителей? – спросил я.
Аннушка зарделась. Она покраснела, глазки в пол опустила. Поняла, стало быть, к чему я начал этот разговор.
– Мне было три лета от роду, брату моему, нынче почившему от хвори, десять годков стукнуло… – ища слова и смущаясь, начала говорить Анна.
В общих чертах я уже знал, что она – дочка какого-то то ли мурзы, то ли бея. То есть происхождения девушка была пусть и степного, но благородного.
Однако времени прошло очень много. Главный аманат, заложник, отданный во исполнение условий, брат Анны – умер. Он был старше, да и она – девушка, а не наследник власти.
Но да – её отцом, насколько могла сама Анна знать со слов Игната и самого аманата, её умершего брата, был знатный ногайский бей. По-нашему, по-русски, что-то вроде князя.
Её отец некогда сходил в грабительский поход на Русь. Поход тот оказался неудачным. Ответным набегом с засечной черты русские воины ударили точечно по землям бея. Вот и пришлось ему отдавать своих детей. Земли ногайский князь не отдал, а детей – да.
– Жив ли твой батюшка? – спросил я у Анны.
– Живой… токмо…
– Договаривай! – потребовал я.
Анна заплакала, но сквозь слёзы всё-таки рассказала:
– Меня снасильничали, когда батюшка вновь пошёл на русские земли и привёл великий полон…
Ну, а больше добиться от Анны было ничего нельзя. Она вдрызг разрыдалась. Я попытался было успокоить, но куда там…
Только и смог понять, что одну-единственную мысль:
– И нынче я никому не нужна, порченная. А главное… я тебе не нужна… Возьми меня в свои полонянки! Уж лучше с тобой… – причитала Анна.
Наверное, если бы кто-то был на моём месте, так и согласился б величаво на её мольбы. Да поторопился б своё право утвердить, забыв даже про раны и боль. Но то не я. Мне подобное счастье не нужно. Да и не счастье это вовсе. Если суждено, пусть будет. Но точно не после тяжелых воспоминаний.
* * *
Москва. Кремль
20 мая 1682 года
– Ваше Величество, сие нужно выучить, словно бы молитву, – сказал я, передавая Петру Алексеевичу лист бумаги, где была написана таблица умножения.
Уж и не знаю, выведена ли уже такая в этом времени. Важно другое – царь и понятия не имеет о таблице умножения. А ведь без этого невозможно осваивать арифметику.
– Скука! Не желаю я сие научать! – закапризничал государь.
– А после этого урока обязательно воспоследует история, – мотивировал я государя.
Петру история очень нравилась. Тем более, что пока не требовалось заучивать даты, учить определения. Я посчитал, что такие уж подробности государю ни к чему, учитывая, конечно, что он не так и рвался к их знанию – главное, чтобы принципы были поняты им.
Зубрить он не любил. А вот слушать, мастерить что-то своими руками – это с превеликим удовольствием.
Так что я таким образом старался составить план занятий, чтобы Пётр Алексеевич меньше скучал. А с царскими-то возможностями! Когда мы проходили тактики боя древних римлян, так во дворе чуть ли не целое сражение развернули, из почти четырёх десятков участников.
– Арифметику мне преподаёт Никита Моисеевич. С чего ты решил поучать меня ею? – всё же посмотрев на таблицу умножения и даже слегка ей увлёкшись, сказал государь.
Не хотелось мне ни в чём обвинять Никиту Моисеевича Зотова. Но если ребёнок десяти лет, да ещё и царь, пишет, как курица лапой, а счёту почти не обучен, как можно лестно говорить о таком наставнике?
