Пётр Алексеевич крутит Зотовым, как угодно царю. И даже не царю – мальчишке. А Зотову и удобно. Жалование платят в срок и немалое. Землицы с душами христианскими Никите Моисеевичу тоже выделили.
Была бы Наталья Кирилловна, царица, падка до наук, так Петра учили бы исправно. Однако матушка государя, скорее, посмотрела бы какой спектакль, чем окунулась в процесс обучения своего сына. Сама не так уж и великого ума-разума. Хитра в чем-то, мудра в ином, но не образована.
А вообще мне кажется, что Петра Алексеевича не учили системно потому, что в своё время и не готовили его царствовать. Перед ним были ещё два его брата старших. И не так-то быстро определили в Иване Алексеевиче слабоумного.
Но ничего, и в десять лет можно обучаться. Пусть это и будет весьма сложным процессом. Пётр Алексеевич уже начинает осознавать свою власть. И весьма вероятно, что может и ножкой притопнуть, кулаком прихлопнуть, да послать всех наставников лесом.
Урок арифметики прошёл под недовольное бурчание Зотова и различные проявления нетерпения от государя. Но мы всё-таки усвоили с ним деление и умножение.
– Ну а теперь же, государь, – я хотел бы поговорить с тобой о причинах, по которым была разрушена Великая империя римлян. О Западной Римской империи, – начинал я урок истории.
Главное, чего я хотел бы добиться своими уроками от государя, – это понимание причинно-следственных связей зарождения государства. Потом – почему эти государства вступали в период стагнации, не развивались, а только жили на былой славе. И тогда, смею надеяться, у императора получится домыслить, почему великие державы ушли в прошлое.
– Ты, Стрельчин, сказывал мне о том, что упадок нравов привёл римлян до краха их. А я вижу, что власти сильной не было поставлено, потому и в запустение пришли, – после урока, длившегося больше часа, настал момент рефлексии и закрепления материала.
Государь задавал мне вопросы, я на них обстоятельно отвечал.
– Упадок нравов, Ваше Величество, это не только когда жёны не хранят верность мужьям, но и когда мужи не желают служить своему отечеству, когда с места срываться не рвутся и на таковые приказы негодуют, чахнут над своим златом и серебром, чревоугодничают, – отвечал я.
Пётр Алексеевич никак не мог взять в толк, почему римляне в какой-то момент просто-напросто перестали желать защищать свою державу. И почему какие-то там варвары смогли в итоге разрушить Великую империю.
Растёт всё же именно будущий самодержец. В уме Петра Алексеевича укоренилась мысль, что достаточно было императору приказать кого-то казнить, кого-то миловать, чтобы империя возродилась.
Юности присущи фантазии и излишняя самоуверенность. А ещё Петру хотелось всё упростить. Всё свести к одной мысли. Как мне кажется, это была одна из его ошибок в иной реальности. Ведь явно же недостаточно приказать, нужно ещё и проследить исполнение. И одному царю это не подвластно.
Да и хорош, умён ли был приказ – тоже проследить бы.
– А ещё в поздней Римской империи было зело мало достойных императоров, – продолжал я урок.
– И чем же они были недостойны? – интересовался Петр Алексеевич.
Вот как мальчишке объяснить и про содомию, и про инцест, и про прочие мерзости, которые бытовали при дворах многих римских императоров? Придётся. Ведь, как ни крути, а это одна из причин, почему эти императоры были всё менее эффективны. Они пали под властью своих греховных желаний.
Хм. А может, через такие уроки в Петре Алексеевиче можно будет как-то уменьшить тягу до каждой юбки?
Впрочем, я не питаю пустых надежд на то, что такой энергичный государь вдруг после моих уроков окажется степенным и добропорядочным семьянином. Тут уж если есть природная тяга к блуду, так её никакими увещеваниями или молитвами не заткнёшь.
А только бы не вышло так, чтобы русский царь всё тянул в свои царские палаты всяких баб безродных. Анны Монс или Катьки, она же Марта, русскому отечеству не нужно. Как-нибудь и без них справимся, в этом я был уверен.
– Ты нынче говоришь, яко мой духовник. Государь повинен образом своим быти чистым, – Пётр, чуть закатив глаза, передразнил приставленного к себе духовника.
– Государь, я частью согласен. Коли при дворе твоём блуда не будет, то меньше его станет и по всей Руси. Токмо дела державные я поставлю вперёд любого благочиния, – сказал я.
Признаться, несколько слукавил. Дело в том, что в общении с Петром Алексеевичем, да и с любым иным мальчишкой, всегда нужно применять некоторые психологические хитрости. Вот невзлюбил он своего недавно назначенного духовника отца Иллариона. И я не могу твердить, что священник хорош.
Там, впрочем, такое ощущение, что это обоюдное. Нет, заговора там нет. Однако Илларион гнёт свою линию, невзирая на мнение государя. И Петр для него вообще не авторитет, а заблудшая и строптивая душа. Понятно, что для церковного человека самое важное – это Святое писание и жития святых, как пример.
Однако и Пётр Алексеевич – не из тех людей, и это уже пора принять как данность, кто готов следовать за прямыми формулировками и незыблемыми догмами.
Я и сам воспринимаю этого священника если не за своего врага, то уж точно не за союзника. Мы пока присматриваемся друг к другу, но это как два дуэлянта наблюдают каждый за своим противником, изучая повадки.
Знаю, что каждое занятие с духовником начинается со слов о том, что я учу глупостям всяким. А тут поди-ка, взял да согласился с Илларионом, о нравственности сказал.
– Ваше Величество, смею надеяться, что завтра наши уроки пройдут не менее плодотворно, – заканчивал я занятия с Петром. – Матушке вашей я направил прошение, дабы дозволила пригласить на ваше учение одного немца – Патрика Гордона.
– Верно ли я понял? Того славного Патрика, что доблестно воевал при Чигирине? – радостно воскликнул юный царь.
Я улыбнулся и кивнул в знак согласия.
Никуда не деться. Считаю необходимым, чтобы будущий великий царь, а, возможно, и Император, начинал знакомиться с носителями европейской культуры.
Только я предпочитал, чтобы государь знакомился с теми личностями, которые в будущем могли бы стать весьма влиятельными фигурами при нём (под моим присмотром). Да и знакомство такое должно происходить не в фривольной форме, при распитии горячительных напитков, а при более достойных занятиях.
Более того, кукуйцев-иноземцев таким образом я хотел повязывать своим общением. Гордон – достойный офицер. И Лефорт, конечно, пригодится, если только меньше будет спаивать государя.
В целом наши занятия были усердными, но не изнурительными – в день составляли не более трёх часов. И то интенсивная учёба занимала как бы не академические сорок пять минут. Пётр Алексеевич по прошествии часа уже начинал терять интерес к обучению. Он элементарно не мог усидеть на стуле.
Так что зачастую уроки истории, упор в которых я делал на примеры комплексного управления государствами, проходили у нас в движении. Иначе просто нельзя. Гиперактивность Петра Алексеевича не позволяет.
Об этом я предпринял попытку дельно поговорить с Никитой Моисеевичем. Но пока этот наставник Петра не хочет использовать напрашивающиеся решения.
Между тем, Никита Моисеевич Зотов стал более ответственно подходить к своей службе. Как минимум, он два часа мурыжит государя науками. Так что в какой-то степени избавляет меня от необходимости превращать обучение правителя Государства Российского в рутину.
Нужно будет, чтобы ещё и Зотов принял систему чистописания. Почерк царю нужно срочным порядком выправлять. Вышедшее из-под его пера должно и выглядеть достойно.
– Ты будешь ли знакомить меня, как вести следствие? – когда мы уже заканчивали занятия и я собирал нужные бумаги, спросил государь.
– А вот послезавтра о том и поговорим, Ваше Величество, – ответил я.
Лучше всего оставлять на уроке некоторую недосказанность, интригу, чтобы после, уже завтра развеять таинственность. Однако, вновь напустить тумана. И так дальше. Этот эффект я бы назвал «Тысяча и одна ночь». Шахрезада именно так и выживала, заставляя правителя не убивать ее, ибо следующей ночью закончится рассказ сказки, остановленной хитрой женщиной на самом интересном моменте.
Это еще позволяет заставить ученика думать об уроке, вспоминать, что было сказано. Может даже и строить догадки, размышлять и анализировать. Потому такой эффект – это лучшее в отношении Петра Алексеевича.
Возвращался в свою спальню с чувством выполненного долга, предвкушая встречу в Анной. Дверь открыл чуть ли не с ноги, быстро, резко. И…
Сперва опешил. Я увидел Анну побитой. Запекшаяся кровь была под носом, сама растрепанная, порванный сарафан, под глазом наливался синяк.
– Кто тебя так? – спросил я строго, намереваясь прямо сейчас идти и наказывать обидчиков моей служанки, а, может, и дамы сердца.
Но ответа не дождался. Увидел я и другое.
– Ты что делаешь, курва? Дрянь!
Глава 4
Москва. Кремль
20 мая 1682 года
Анна стояла над блюдами и кувшинами, явно приготовленными для меня, и выливала из небольшого глиняного флакона жидкость. Лила в питье, брызгала этим еду.
«Яд!» – первая моя мысль.
– Кто подослал? – жестко сказал я.
Еще и схватил бы ее, да и без того выглядела побитой.
– Тебя били и заставляли? – спрашивал я. – Кто приказал меня травить?
Анна стояла, раскрасневшаяся, растерянная до крайности. Еще бы! Застукал ее, когда она какой-то гадостью меня опоить собиралась. Как же на сердце защемило! До крайности было обидно. Я вообще хоть кому-то, хоть на чуть-чуть могу доверять? Невозможно жить, если смотреть на всех, без исключения людей, даже на тех, кто дорог, зверем. Нельзя не доверять людям. Пусть малому числу, путь бы и одному человеку, но необходимо доверять.
Анна молчала, потупив взор.
– Кто… тебя… заставил… меня… отравить? – чеканя каждое словно, спрашивал я.
И тут девушка преобразилась. Она показала зверька, но никак не пугливого кролика. Кошку, дикую, свирепую. Не видел еще у Анны такого взгляда.
– Ты как измыслить-то такое мог? Я? Травить тебя? Любого мого? Да я кого иного, укажи перстом своим, а тебя и от сабли лихой собою прикрою! – кричала, напирала, приближаясь ко мне Анна.
Я отстранялся. Нет, не убоялся я, конечно, девицы. И сейчас даже было более чем забавным наблюдать за такими метаморфозами Анны. И забавлялся бы, если только девчонка не была избитой.
– Хорошо, примирительно я выставил руки вперед. Тогда что ты лила в питье? – спросил я.
И вновь изменения в девушке. Куда только решительность подевалась. Стоп… Догадка пришла от того, как сильно смущается Анна.
– Приворот? – удивленно спросил я.
Анна было дело попробовала расплакаться. Обычная женская реакция во все времена. Вот только я не дал этого сделать.
– Не смей слезы лить! Отвечай также и о том, кто тебя избил! – потребовал я.
– Приворот… Ты жа все никак, ничего… и мне сказано…
– Кем сказано? – жестко спросил я, цепляясь за сказанное.
Уже не так и волновали побои Анны. Неужто и вправду предала?
– Не могу сказать. И врать не буду, – отвечала шпионка.
– Мата Хари, мля…
– Что? Кто? – не поняла Анна.
– Ничего… Или говори, и я буду защищать тебя и жалеть, или… уходи! Ты нынче вольная птица. Езжай в Ногайскую Орду или куда там еще. Становись двадцатой женой бедного ногайского крестьянина, – сказал я.
– У ногаев крестьян нет… И жен двадцати нет, – пробурчала Анна.
– Уходи! – сказал я, демонстративно начиная выбрасывать в мешок всю еду, что принесла и приготовила Анна.
Ну не есть же мне все это. Даже если приворот… Боюсь подумать, из чего он может состоять. Есть с настойкой из помета и каких жаб, я не буду. Не те условия. В Кремле хватает запасов и сытной еды.
– Заставляли меня с тобой возлечь… боярин Матвеев, – тихо, но я услышал, сказала девушка.
– Возлегала с бояриным Матвеевым? – вырвалось у меня.
Как бы и не это должно было беспокоить в первую очередь. Но что тут поделать, если слова понеслись вперед разума.
– Нет! Ты же не думай, я…
– Кто избил? Он? – строго спросил я, не желая слушать, что там у нее было и с кем.
– Настасья, ее служка, Антипка со товарищи. Снасильничать удумали, что я уже не под защитой была Настасьи и батюшки ее, – Анна встрепенулась. – Токмо я отбилась.
Я сел на кровать. Наверное, сейчас выглядел уставшим. Так оно и было и остатки сил на сегодняшний день только что, казалось, растратил. Но внутри рождалась буря.
– Мне нужны те, кто тебя обидел, – жестко сказал я. – Даже не тебя. Избивая мою… служанку, они выказывают неуважение ко мне.
– Митрофан, пошли постоишь со мной рядом! – сказал я, увлекая за собой десятника, который сегодня дежурил в Следственной комиссии.
За своих нужно биться. Анна же, все равно своя. И догадывался я, почти что и уверен был, что на нее выйдут, начнут давить. Удивлялся, что этого еще не происходит. Хорошо скрывала дамочка.
А, может, я спешил драться, так как не знаю, что мне со всем этим делать? Подумать нужно, пар выпустить. Вот моя болевая точка, я бы даже сказал, эрогенная.
Интересно, а Матвеев настолько меня просчитал, что инициировал появление в моей жизни Анны? Да нет же. Ну не мог же он знать, что я всегда блондинкам предпочитал брюнеток. Что никогда не заострял взгляд на полных девушках, нравились в меру худые.
Матвеев… Этот человек, если войти с ним в прямое противостояние, станет очень сложным противником. Как бы и не сложнее патриарха. Артамон Сергеевич до своей опалы ведал и иностранной разведкой, и внутри страны смог многое сделать. Это он разгребал последствия Разинского восстания. Разгреб. Так что ухо нужно держать востро и не расслабляться.
А я кремень! Матвеев же строил медовую ловушку. Подложить под меня Анну, потом влиять на меня через нее. Или не только через нее? А каким боком тут Игнат?
Вышел с Посольского терема. Пошел в царские палаты. На страже стоял, ставший уже приятелем, Рихтер. Он все так же ротмистр. Хотя я бы хотел видеть такого деятельного офицера и в полковниках. Вот только немцы пока в России во власти не представлены.
Тут, в царских палатах, чтобы быть всегда ближе к царской семье, и жил стряпчий у крюка. Его сын и совершил насилие над Анной. Так что как бы не убить мне кого в порыве.
– Ты Антипка? – спросил я малолетнего, но детину рослого.
Видел я его в Кремле. Я тут многих уже знаю. Так что, как только Анна сказала, кто ее так, нашел быстро. Да и рядом с покоями стряпчего у крюка «большегруз» ошивался. Ребенок на лицо, телом великана, такого упитанного тролля. Впрочем, троллей видеть не приходилось, могу пользоваться образами из кино.
– Я, – испуганно сказал верзила малолетний.
– Зови всех, кто участвовал в избиении Анны! – приказал я.
– Э… Господин… Э… – замялся акселерат.
Отъелись тут на кремлевских, дармовых харчах!
