Читать «Слуга государев 3. Потешный полк» — Валерий Гуров онлайн
Страница 5 из 6
* * *
Артамон Сергеевич Матвеев не спешил покидать Кремль. Предлог для этого у него имелся. Ещё даже не начались восстановительные работы в той усадьбе, которую боярин занимал до своей ссылки.
Её не сожгли, её не ограбили. Скорее всего, потому, что и грабить там уже было нечего. Однако бунтовщики изрядно потрудились над тем, чтобы насолить Матвееву. И окна выбиты, И двери повыломаны. Внутри усадебного дома кое-где были дыры и щербины от пуль. Одна из ватаг бунтовщиков как-то целую ночь бражничала в усадьбе Матвеева.
Вот только, если бы действительно Артамон Сергеевич захотел съехать из Кремля, то и без посторонней помощи нашёл бы, куда податься. Но, в отличие от князей Ромодановских, Матвеев предпочитал оставаться в сердце России, в Кремле, и, как тот кукловод, отсюда дёргать за ниточки.
Словно паук, именно здесь Матвеев принялся плести паутину.
– Отчего не пришёл по первому зову моему? – строго спрашивал боярин Матвеев.
– Служба. У полковника не забалуешь, – нехотя отвечал Игнат Бушуев.
– Ну? Сегодня допрос Софьи случился? Сказывай, об чём говорили! – потребовал Матвеев.
От боярина Матвеева не скрылась неуверенность Игната. Придворный шут и вовсе в последнее время вёл себя странно. Артамон Сергеевич уже начал подозревать, что Игната кто-то перекупил.
Впрочем, Матвеев держал шута не благодаря деньгам. Немало общего связывало этих двух людей в прошлом. Даже та великолепно сыгранная интрига с царём Алексеем Михайловичем, когда ему подсунули молодую красавицу Наталью Кирилловну Нарышкину, не обошлась без Кульгавого Игнатки.
– Я должен выказать подозрение в твоём предательстве? – строго спрашивал Матвеев. – Али напомнить тебе чего?
Боярину не нужно было договаривать. Компромат на Игната у Матвеева имелся. Было дело…
– Полковник ведёт дела зело споро. Порядок выставил таков, что все у него бегают… – заговорил Игнат. – Не ведаю я, чтобы кто так справлялся. Работы сделано столь много, как и за месяц не справиться. А бумаги переведено так, что скоро к Кремле и бумаги не будет.
– Про Софью, пёс шелудивый, сказывай! – взревел Матвеев. – Неча мне зубы заговаривать. Я, коли они болят, рву зубы. И тебя вот так, с корнем, коли артачиться будешь.
– До допроса царевны полковник подошёл с лукавством… – нехотя, словно с трудом выдавая каждое слово, говорил тогда тот.
По сути, шут о многом и не знал. И не потому, что растерял свои навыки видеть и думать. Он специально не хотел узнавать ничего тайного, чтобы это тайное не рассказать Матвееву.
– Что? Оставил Софью без трапезы? – спросил Матвеев и рассмеялся. – И как тут не поверить, что в Стрельчине кровь царская? Кто же на такое преступление пойдёт? И мать его я видел. Справная жена, пригожая и в старчестве.
Игнат молчал. Потребовался ещё один окрик от Матвеева и уже конкретные угрозы, чтобы он продолжил.
– На Хованского все ссылаются.
– Что? Живой он? – возбудился Матвеев.
– Того не ведаю, – солгал Игнат.
– Так проведай, уды твои гнилыя! Сказывай дале!
– Из допроса выходит, что Софья Алексеевна не была головою бунта. Токмо и вовремя его не остановила. Стала это делать опосля, – выдавал полуправду Игнат.
Шут понял, что полковник Стрельчин хочет идти на соглашение с Софьей Алексеевной и с Василием Васильевичем Голицыным. О чём именно Егор Иванович хочет договориться, было неясно. Для Игната же было понятным другое: этот молодой полковник затевает собственную игру.
И как же сейчас хотелось Игнату Бушуеву находиться не в палатах Матвеева, а рядом с полковником. Рядом с Анной, с той девицей, что стала для бездетного и неженатого Игната словно дочерью родной. Как же щемило седрце старика это предательство!
Но вместо того теперь он вынужден быть с Матвеевым.
– Значит, в монастырь Софью? – задумчиво сказал Матвеев, когда Игнат ему в целом описал картину происходившего в кабинете головы следственной комиссии. – Иные сие поддержат. Царственной крови проливать никто не желает.
Ни слова не прозвучало о том, что это Стрельчин выдвигал условия, и что полковнику будет с того выгода, если Софья Алексеевна отправится в заточение в монастырь.
– Токмо лишь быть в монастыре, но без пострига – сие не лучшее. Постричь в монахини потребно Софью Алексеевну, – размышляя, говорил Матвеев. – И ты на то Стрельчина подбивать станешь.
Игнат поклонился. Он уже понял, что настаивать и спорить бесполезно, а если крепче убеждать полковника в необходимости пострига Софьи Алексеевны, то Егор Иванович уж наверняка всё равно сделает по-своему.
– А что Милославские? Какие показания они дают? – всё-таки удовлетворившись ответами по допросу Софьи, спрашивал Матвеев.
– Ивана Милославского полковник не думает привлекать по делу бунта. Зато он уже собрал немало свидетельств казнокрадства со стороны былого державного казначея, – доложил Кульгавый. – Судить за это желает Думе Боярской предложить. Там вельми много денег пошло на Милославских, мимо казны.
Матвеев преобразился, даже встал со своего стула. На лице боярина заиграла улыбка. Артамон Сергеевич как раз вступал в должность державного казначея. Так что ему были позарез нужны свидетельства преступной деятельности своего предшественника.
Матвеев пока только догадывался о хищениях из государственной казны, а если и были у него факты, то сплошь незначительные. Если у полковника есть что-то большее… Впрочем, тут боярину удалось подавить свою радость.
– Ну, о том, что есть у полковника на Ивашку Милославского, я со Стрельчиным сам поговорю. И правильно ли я уразумел, что Стрельчин у государя тебя выпросил? Что ты вольный нынча? – сказал Матвеев, буравя взглядом пожилого придворного шута.
Игнат прекрасно понимал, что если боярин Матвеев захочет, то можно переиграть даже и царское слово. Однако Бушуев думал ещё и о том, что Артамону Сергеевичу позарез нужны люди рядом с полковником.
– Добро же. Будь подле него… – Матвеев вновь изменился в лице, стал строгим. – Отчего девка твоя не отрабатывает? Стрельчин всё никак в блуд не ударится.
Словно ножом провели по сердцу Игната. Вот и Анне нужно лгать Егору Ивановичу. А ведь девица влюбилась в мужественного, молодого и красивого полковника.
Если бы Игнат действительно задался целью, чтобы Анна возлегла с полковником, то так оно было бы. Белены какой подмешал бы Стрельчину. Да и на Аннушку нажать можно так, что она безропотно ляжет, а ещё и соблазнит. Девка явно не против.
Но любил Игнат, считай, что свою дочку. Во многом получалось в последнее время ограждать Аннушку даже от унижений. То, что прежняя хозяйка, дочка стряпчего у крюка, Настасья, бивала Аннушку – меньшее из зол. Уж куда лучше пощёчину получить по своей щеке, чем быть снасилованной.
– Полковник повинен блудить. Он молод, здесь должна говорить натура, на том его и подловить, – требовал Матвеев. – А кто блудит, тот и полоняным своим порокам становится.
А Игнат думал, что и его судьба, и судьба названной дочери висит теперь на волоске. Анна уже порывается рассказать Егору Ивановичу, что появилась в его жизни не совсем случайно.
Глаза Игната стали грустными, но больше ничем не выдал он теперь своих мук. Видимо, пожил уже, можно и на прощание с жизнью громко хлопнуть дверью. Хоть на сколько часов или даже минут, но окончательно скинуть рабские оковы. Или даже в лицо послать к чёртовой матери боярина Матвеева? Да и не только его.
– Ступай, Игнатка, завтра же ожидаю тебя. И кабы девка твоя блудила с полковником! – сказал Матвеев, выпроваживая изрядно осунувшегося за время разговора пожилого человека.
Матвеев недоумевал. Ну не может же молодой полковник, который ещё буквально седмицу назад был десятником, настолько прозорливо и мудро вести себя.
Всё, что Матвеев узнавал о том, как именно происходит следствие, убеждало, что Егор Иванович Стрельчин делает всё так, что хоть дьяков к нему посылай на обучение. А если уж быть откровенным, так не только дьяков, но и много кого из бояр. Вот только в подобном Матвеев не признается даже себе.
Артамону Сергеевичу позарез нужно было хоть какое-то проявление глупости и слабости, порочности полковника. Иначе за что цепляться, чтобы Егора Ивановича делать своим рабом?
И в этом деле нельзя идти напролом, силой действовать. Во-первых, у Матвеева не так много исполнителей, чтобы он смог угрожать полковнику тайно. Открыто же – не может.
Во-вторых, странным образом, но Ромодановские пока намёками, но прозрачными, говорят, что не позволят уничтожить парня.
Была особая надежда на то, что Стрельчин совершит какую-нибудь глупость по отношению к своему обидчику, Афанасию Нарышкину. Это было бы подарком для Матвеева. Так он и полковника пришьёт к своей штанине, и уберёт зарвавшегося Нарышкина.
Но полковник бездействует… И даже девку ещё никак… А ведь все во дворце слюни глотают, когда нагайская девка проходит мимо. Да, ей бы немного набрать в телесах, уж больно тоща. А в остальном сложно сыскать девицу попригожей, чем она.
Артамон Сергеевич потянулся. Время уже позднее.
– Авдотья! – выкрикнул Матвеев.
Тут же в его горницу зашла ладная девица, молодая, и двадцати годков нет. Как для Матвеева – молодая, но так-то уже взрослая жена.
– Давай! – потребовал Матвеев, не уточняя, что именно.
Авдотья уже знала, что нужно господину. Третий день, как она греет ложе боярина. Так что девица, ставшая срамной, безропотно принялась снимать свой сарафан.
Глава 5
Москва. Кремль
20 мая 1682 года
В свою спальню я вернулся озлобленным и решительным. Предстояло разобраться с Анной и понять, не предательство ли это. Да конечно же, предательство. Вот только еще степень вины Анны, как и ее дядьки Игната, предстояло выяснить.
Вопреки моим ожиданиям, девушка не была зарёванной. Более того, смотрела на меня исподлобья, будто бы собиралась дать отпор. Очевидно, что понимает: разговор может быть не из легких.
Характерная стервочка. Никогда мне не нравились полностью безхребетные дамы. Нет в них огонька.
– А теперь рассказывай мне всё, без утайки! – потребовал я.
Девушка посмотрела на меня с сожалением. Неприятно, что так разговариваю и своим тоном уже демонстрирую негатив? Так и шпионить не нужно было.
– Добре, – согласилась Анна. – А после ты меня выгонишь?!
– Об том я ещё буду думать. Сперва рассказывай! – сказал я.
– Дядька Игнат со мной в сговоре, – нехотя начала говорить Анна.
– Это я уже понял. Говори дале! – потребовал я. – И боле про то, каким боком тут Артамон Сергеевич Матвеев.
– Боярин Матвеев сперва не думал меня отправлять к тебе. Не говорил ничего, покуда Настасья Ивановна пожелала быть с тобой – приглянулся ты ей. Я и вовсе с боярином не зналась. Не его поля ягода. Токмо он узрел, яко Настасья хлестала меня по щекам, что по нраву я тебе пришлась, винила меня в том, – говорила Анна. – Да причитала все, что я такая-сякая ведьма, что заворожила тебя.
Я присел на кровать. Признаться, испытывал адреналиновый откат. Когда я был у стряпчего, наполнился таким гневом, что насилу удалось совладать с собой. Да и не сказать, что полностью. Подрагивали, пусть и не сильно, колени, мурашки маршировали по всему телу.
– И тогда Матвеев и решил подложить тебя ко мне на ложе? – задал я грубый вопрос. – Повинна была блудить мо мной да проведывать все?
Анна скривилась, ей такая формулировка не понравилась. Возразила:
– Об том, кабы миловаться с тобой, речи не было. Боярин настаивал токмо на том, кабы я была подле тебя, – решительно сказала Анна.
Я не стал ей перечить. Хотя и прекрасно понимал, что кто другой на моём месте, оставшись наедине с Анной, стал бы домогаться и лез бы под подол. Она отказала бы. Возможно, в грубой форме. Вспомнилось, как я её поцеловал, а она укусила меня за губу. Но уже тогда я мог её просто прогнать за отказ.
Между тем, Анна продолжала:
– Я должна была рассказывать о том, что видела и слышала. Тако же чаще предлагать тебе вино или даже брагу, кабы выпытывать намерения твои. Из последнего, что велел боярин, – потребно было убеждать тебя, кабы ты злой был на боярина Афанасия Кирилловича. Говаривать, что Афанасий Кирилович и меня домогалси.
– А что Игнат? – спросил я.
– Не желал он, кабы так все. Но уверовал, что посля всего, меня и его отпустять на волю.
У меня складывалось четкое убеждение, что Анна сейчас и с потрохами сдавала Игната, очень убедительно говорила про действия боярина Матвеева. И своей откровенностью вгоняла меня в полное замешательство. Я настолько хотел верить Анне, что еще немного и перестану воспринимать действительность. Только бы говорила своим звонким голоском, только бы стояла рядом.
Я не мог больше скрывать от самого себя, что испытываю яркие эмоции по отношению к этой девушке. Любовь ли это? Проживая вторую жизнь, я не знаю, что именно такое любовь. Но явная страсть к этой женщине закипала внутри.
Сложно было отринуть эмоции и переживания, чтобы рационально смотреть и на Анну, и на её признания. С трудом, но пока мне это удавалось делать.
– Пошто зелье на смерть мою лила в напои? – спросил я.
Анна еще раз напомнил, что это был приворот
Наверное, даже потому задал вопрос, на который уже был ответ, чтобы ещё раз услышать все признания, которые сладки моим ушам. Чтобы разбавить поток слов, от которых ушам было больно. Мне сладко думать, что меня прямо-таки привораживать хотят. Вот только сколь много тут своего, своих чувств Анны и сколько принуждения?
– А хотела я приворожить… Ты не принуждал меня возлечь с тобой. Был ласков. А ещё, – Анна пристально посмотрела мне в глаза, – Люб ты мне. Вот бабы и насоветовали приворотным зельем тебя споить, да самой согреть тебя.
На этих словах решительности у меня поубавилось. И все же выказал сомнение:
– Бабы ли, али Матвеев?
– Бабы…
Я ещё спрашивал, но всё было предельно ясно. Наверное, тянул время для принятия решения. Оставить всё, как было, уже невозможно. Терять девушку, может быть еще больше не хотелось.
– И нынче желаешь возлечь со мной? – спросил я.
Она смотрела на меня не моргая, прожигая своим взглядом. Есть стержень внутри этой девушки, характер. И всё равно она в этом мире, который, казалось, создан для мужчин, слаба.
Продолжая смотреть в глаза, Анна стала развязывать тесёмки на своём сарафане. Неожиданно и вдруг мешковатое платье рухнуло на пол.
Моё сердце забилось чаще, а дыхание участилось. Это были непередаваемые эмоции, к которым я не был готов. Я забыл, что такое быть молодым, когда внутри тебя кипят страсти, когда пелена застилает твой рассудок.
В свете сразу двух свечей тонкая и прозрачная нижняя рубаха девушки просвечивалась насквозь. Я уже не мог смотреть в глаза Анне, я жадно рассматривал её всю. Природные естественные инстинкты рвались наружу, беспощадно выгоняя из головы рассудок.
И она была великолепна. Идеальные, манящие, линии тела, изгибы. Я видел тело молодой женщины, где все пышет жаром и здоровьем. И все это так хочется, чтобы стало моим. Но чтобы и оставался самим собой при этом. На сколько времени? Уже и не важно, но я сердцем и душой, телом и в меньшей степени сознанием, хотел соединиться с этой женщиной.
Я встал, сделал два шага к Анне. Она дёрнулась было в сторону, но тут же передумала, сама сделала шаг навстречу. Кто был инициатором поцелуя, уже не разобрать. Да и стоит ли в таких мелочах разбираться!
Этот поцелуй был самым жарким из тех, что мне приходилось испытывать. Возможно, я просто забыл эмоции из прошлой жизни. Но уже и вспоминать не хочется. Зачем? Если здесь и сейчас меня накрывает буря. Я всего-то человек. Сейчас так! Я желаю быть «всего-то», пусть через некоторое временя возжелаю быть Человеком, могущем быть сильнее всех страстей. Потом… Это потом.
Я дал волю рукам и ощутил жар женского тела. Томное дыхание Анны ещё больше будоражило сознание. Она закатила и закрыла глаза. И вот это – когда женщина видно, что чувствует, когда она желает не меньше твоего – пьянило.
Дёргаными нетерпеливыми движениями я стал приподнимать ночную рубаху девушки. Ещё более нетерпеливо я стал целовать её. Руки жили своей жизнью. И вовсе будто бы я раздвоился: с одной стороны, будто бы наблюдал за всем этим со стороны, с другой стороны, упивался теми эмоциями и желанием, которые взяли верх надо мной.
Анна жадно отвечала на мои поцелуи. А потом на меня и вовсе будто бы упал тяжелый пресс, выбивающий разум. Опомнился я, когда рычал, а девушка подо мной стонала. И даже с такими разными тембрами голосов, казалось, что мы живём и дышим в одной тональности, поём одну песню, играем музыку своей страсти. Сложно представить, что подобное может повториться когда-нибудь ещё.